— Кабан, Лис — вы молодцы!
Дальше полет идет нормально, если не учитывать то, что несмотря на то, что мы вышли из зоны обстрела, нас мотает то в одну сторону, то в другую.
Это говорит только об одном. Какие важные приборы либо работают на пределе, либо вообще вышли из строя.
По крайней мере, то, что мы видим в салоне вертушки, указывает на то, что мы вырулили из –под жёсткого огненного урагана.
Нам всем крупно повезло.
Вертолет идет на посадку. И да она жесткая. Но это меньшее, что могло с нами случиться в этом рейсе.
На базе нас встречают врачи. Один из них — пожилой, с очками на переносице — говорит, осматривая Пашку.
— Вовремя успели. Ещё час — и он бы потерял ногу. Или жизнь. В таких антисанитарных условиях, в которых вы были трое суток — это чудо.
Безумно хочется принять душ, поужинать, но я иду к командиру, надо доложить обстановку.
Усмехаюсь.
Опередить всех тех, кто там не был. Но почему –то активно комментирует всё, что там было.
Или меня напрягает неизвестность?
Где Коршун?
И что с этим делать?
Он трус и предатель? Или за его поступком кроется что-то большее…
— Эй, Беркут!
Из-за угла появляется Горелый, ухмыляется, словно знает что-то. И этот уже знает. Интересно, откуда?
Подходит ближе, хмурит брови.
— Ну что, Беркут, говорят, задание провалил?
Резко разворачиваюсь к нему. Голова гудит от усталости, но слова сами срываются с губ.
— Провалил? Тебе —то какое дело? Или давно не получал? — замахиваюсь, но не бью.
Он уклоняется влево, я усмехаюсь.
Беру его за грудки, трясу.
— Если еще раз попадешь мне под горячую руку, я за себя не ручаюсь, — резко отпускаю его, он едва удерживается на ногах. — Мы человека спасли — лейтенанта Панова. Это для тебя провал?
Горелый усмехается, в глазах его мелькает что-то дерзкое. Но он не решается это озвучить.
Так –то оно лучше.
— Вали отсюда! Пока не накостылял, — сухо бросаю я.
Горелый уходит в сторону, угрожающе скалится.
Мне плевать.
Я смотрю на вертолётную площадку. Вертолёт, на котором мы прилетели, весь изрешетили пулями. Внутри кабины повырубало всё начисто.
Спасибо пилотам — чудом дотянули до базы.
Не такие, значит, мы уж и грешные!
Ещё поживём — повоюем.
У машины повреждения несовместимые с дальнейшим прохождения службы. Хотя, может умельцы что-то и подшаманят.
Но смотреть на это, то ещё зрелище. Кажется, без шансов.
Сейчас здесь тихо. Светит тускло фонарь. Можно, конечно, подождать до утра. Но что-то мне подсказывает, что лучше идти докладывать.
Я стою перед палаткой полковника Грачева.
Свет внутри — жёлтый, тусклый. В груди скребётся злость. Не на Коршуна, нет. На себя. На весь этот бардак, который растекается, как вода в трещинах скалы.
Вдохнул глубже, поправил форму.
— Разрешите, товарищ полковник? — громко говорю я.
— Входи, Беркут, — отвечает он хриплым голосом.
Вхожу в палатку, она более просторная, чем у нас. Здесь стоит стол и железная кровать.
Хотя, если бы командир захотел, он мог бы занять одну из комнат в модуле.
Но он не захотел.
Чтобы, быть как все в полевых условиях. Полковник сидит за столом, перед ним стопка бумаг, и взгляд у него тяжёлый.
— Товарищ полковник, прибыл с докладом, — ровно говорю я.
Он кивает. Коротко, будто отсекает лишнее.
— Где Коршун? — сходу спрашивает он.
Значит, уже в курсе, что тот сбежал.
Тяжёлый вопрос, на который нет ответа. Замираю на секунду.
— Не могу знать, товарищ полковник. После обстрела он исчез. Мы обыскали периметр, никто его не видел. Связи с ним нет.
Грачев откладывает бумаги, медленно поднимает взгляд. Его глаза, серые как металл, впиваются в меня.
— Исчез? Или… ушёл?
Вопрос повисает в воздухе.
Я понимаю, куда он клонит. Но что сказать? Предательства не прощают.
А Коршун предатель.
— Не могу утверждать, товарищ полковник, — отвечаю наконец. — Но… подозрения есть.
Он хмыкает.
— Я слышал, что он не просто сбежал, а перешел на сторону противника. Предатель он, так?
Смотрит на меня исподлобья.
— Чего молчишь, капитан?
Низко, почти беззвучно, но этого хватает, чтобы меня пробило холодом. Затем коротко бросает.
— Пиши рапорт. Всё как было.
Сажусь за стол. Пишу, что и как произошло — от выхода на точку до обстрела. Как Коршун повёл себя странно, отходил от группы, будто специально искал повод оторваться. Как исчез во время атаки. Все факты — сухие, но каждое слово будто режет по живому.
А потом про плен, все как было.
Когда заканчиваю, кладу рапорт на стол. Грачев забирает листы, смотрит, не читая, как будто текст уже виден в его голове.
— Скоро будет централизованный чёс долины Андабара, — произносит он, откидываясь на спинку стула. — Отправитесь снова на поиски сбежавших моджахедов с Панджшера. А пока отдыхайте.
Отдых. Слово звучит так нелепо, что я едва не усмехаюсь. Но взгляд Грачева жесткий. Лучше обойтись без эмоций.
— Тебя отправляют в Союз в командировку. Задание тебе там будет ответственное. Заодно семью навестишь, — добавляет он, как бы невзначай.
Я выхожу из палатки.
Мысли путаются. Семья. Почему я не хочу думать о ней? Так зачерствел на войне?
