Маша Озерова сказала мне, что я из детдома, а потом меня усыновили. Она намекала на какую-то мутную схему. Но я ничего не понял. А брат Сергей ни словом не обмолвился.
Но сейчас это неважно.
Уезжать в Союз — не хочу. Задание само собой. Но это же не отпуск.
Как вернуться в чужую жизнь, которой ты никогда не жил, она не твоя.
Но ты должен окунуться в нее — навестить семью, иначе это вызовет подозрения.
Что мне это даст?
Узнать тайны прошлого, которые касались прежнего Глеба Беркутова?
Как это поможет понять, что происходит со мной — сегодняшним?
Но Маша была настойчива.
Считает, что мне нужно разобраться в себе. Тогда я не послушал. Теперь выбора нет. И чем больше я думаю, тем яснее понимаю — что-то здесь не так.
И разобраться можно только на месте.
Пытаюсь отвлечься, но мысли, как вороны, кружат над головой.
Долина Андабара, сбежавшие отряды…
Где Коршун?..
Вопросы — один за другим. Ответов нет.
Я иду по тропинке, протоптанной солдатскими сапогами и подсвеченной тусклыми лампами.
Вечер тихий, лишь изредка слышен шелест листвы под редкими порывами ветра.
Впереди — два силуэта, движущихся в мою сторону. Приглядевшись, понимаю — это Маша Озерова и Клава Никитина. Медсёстры. Их невозможно спутать.
У Маши русые волосы, косая челка, большие серые глаза. Всегда серьезная, смотрит на меня так, что хочется провалится под землю. Потому что в глазах у нее зависло — обещал –женись!
Усмехаюсь. Я ничего ей не обещал.
Клава, светло русая, с густой косой, перекинутой через плечо, и с лёгкой улыбкой на губах, будто знает что-то важное, но не торопится этим делиться.
Они идут бок о бок, как подружки, весело переговариваясь. Голос Клавы звонкий, почти весёлый, она смеётся над чем-то, Маша ей поддакивает, кивает головой, но видно, что мысли её где-то далеко.
И тут они замечают меня, и начинается…
— Беркут! — первой отзывается Маша, машет рукой и спешит ближе, словно давно меня ждала. — А ты куда это так поздно? — спрашивает Клава, обгоняя Машу и заглядывая мне прямо в глаза.
Теперь обе стоят напротив меня и наперебой что-то говорят. Маша — про то, что где пропал мой отряд и почему меня так долго нет. Клава — про то, что вчера был ужасный случай с пациентом, и она так и знала, что всё закончится именно так, но никто её не послушал. Они перекрикивают друг друга, а я лишь успеваю кивать, улыбаться и бросать короткие реплики.
— Ну, бывает… — Конечно… — Что тут скажешь…
И вдруг, как будто из ниоткуда материализуется рядом Сашка Колесников.
Высокий, крепкий парень с неизменной ухмылкой, он всегда появляется там, где что-то происходит.
— Эй, девчонки! Дайте же парню перевести дух, — шутит он, сунув руки в карманы. — Вы чего на него налетели, как чайки на хлеб?
Маша тут же вспыхивает.
— Да что ты понимаешь, Колесников? Мы просто разговариваем!
Клава подхватывает, но уже с явной долей иронии.
— Может, ты ревнуешь, Саша? Что за тобой очередь не стоит.
Он лишь смеётся в ответ.
— Ну конечно, вы без очереди тут устроились, а меня, значит, не зовёте.
Я едва успеваю вставить слово, как Сашка хлопает меня по плечу.
— Слушай, Глеб, слышал, ты в Союз едешь? Так вот, я тоже. В краткосрочный отпуск. Поедем вместе, веселей будет. Девчонок в Союзе тьма! — закатывает глаза, дразня Машу с Клавой.
От неожиданности я не сразу нахожу, что ответить. Но он продолжает.
— Да ты не сомневайся, компания у нас будет отличная. Ну, по крайней мере, я! — подмигивает.
Маша и Клава переглядываются, явно впервые слышат об этом, и тут же начинают задавать вопросы.
— Беркут, ты что, правда уезжаешь? — спрашивает Маша, чуть прищурившись.
— И надолго? — добавляет Клава, уже более серьёзным тоном.
Я отвечаю уклончиво, стараясь не затягивать разговор. Сашка, довольный собой, вновь вмешивается.
— Да всё нормально у него. Главное — я за него отвечаю. Правда, Беркут?
Я киваю, чувствуя, что этот разговор уже затягивается. Девушки ещё некоторое время о чём-то спорят между собой, пока Сашка решает разрядить обстановку новой шуткой.
— Ладно, девчонки, не грустите. Я его в целости и сохранности верну, а вы тут пока за нас кулаки держите.
Клава смеётся, Маша качает головой и улыбается краешком губ.
Мы с расстаёмся с девушками.
И остаемся с Сашкой вдвоем. Ночь давно спустилась на базу, и вокруг — лишь тени гор и редкий свет от тусклых лампочек, развешанных на столбах по территории лагеря.
Мы сидим на плоском камне, я верчу в руках трофейный фонарик, который толком не работает, а Сашка, вытянул ноги, будто пытается слиться с землей.
— Слушай, Беркут, — вдруг говорит он, — Я с тобой в Москву поеду.
Я поднимаю голову. Не сразу понимаю, о чём он. Москва? С какой стати?
— Ты это серьёзно, что ли? — спрашиваю, глядя на него, будто он только что заявил, что собрался прыгнуть с парашютом без купола.
— Серьёзно, — отвечает Сашка, спокойно так, будто речь о том, какую тушёнку мы завтра откроем.
— А домой?
Он молчит. Потом садится, кряхтя, как старик, вынимает из нагрудного кармана письмо. Простая бумага, но по его лицу видно — она тяжелее свинца. Он не спешит разворачивать. Я уже чувствую, что сейчас будет жесть.
— Чего там? — не выдерживаю.
