— А под твоей фотографией должен стоять заголовок: «Повесть о самом несчастном взводном».
— Это почему же?
— А что за счастье? Высылка лишенного наследства графа из сытой Германии в нищий и убогий Афган без права на амнистию.
— Опять крестьяне притесняют дворян! Меня не ссылали, я сам приехал. Презренный смерд, фотографий не получишь!
— Ну, ты же знаешь, мой принцип: что не дают, стянуть или реквизировать.
— Беда с этим парнем, я ношу с собой фотоаппарат, а у него фоток больше, чем у меня раза в два. Жулик! Проходимец!
— Ладно, мсье герцог, вас и всю свиту угощаю бесплатным чаем. Помните мою доброту.
Неделю ходили-бродили роты по горкам и лощинам, но без толку. Немного мин, немного боеприпасов, ни одного уничтоженного «духа».
Операция с треском провалилась. Безрезультатно действовали и другие части.
В конце концов командование приняло решение возвращаться. То ли в наказание за отсутствие результатов, а может, в целях экономии топлива, но идти пятнадцать километров к броне пришлось пешком. Вертолеты за нами не прислали. Вот жалость-то, а для меня настоящая беда. В моих ботинках-бахилах можно ходить леднику и по снегу, взбираться по крутым обледенелым скалам, но топать по песку и камням — невозможно!
Уже через пару часов ноги налились свинцовой тяжестью. Шипы и подковы вгрызались в почву, цеплялись за неровности рельефа и бороздили землю как плуги. В такой ситуации не кому-то помогать, а меня самого в пору бы нести. Опять Царегородцев быстро выдохся, да еще Остапчук, сачок, «крысеныш» госпитальный умирает. Отлеживался восемь месяцев по медсанбатам и госпиталям, еле-еле разыскали и вытащили обратно в роту, но он через два дня вновь в санчасть слег. Только перед самым рейдом из-за недостатка людей удалось все же вырвать его из «лап» медицины.
Муталибов и Томилин приволокли Остапчука силой, в больничном халате. В первом взводе всего пятеро солдат — воевать некому, а этот рожу наел — каска не налезает, под подбородком не застегивается. Верещал он как поросенок про здоровье ослабленное, про остаточные явления гепатита.
— Остапчук! — зарычал я. — Еще слово о гепатите, и будешь зубы выплевывать. Почему за тебя, гадина, другие отдуваться должны? Чем они хуже?
И вот теперь этот «сачок» совсем издох, еле ползет, и приходится, чуть ли не нести его на себе. Я и сам еле живой с этими кирзовыми колодами на каждой ноге. Такое ощущение, что пудовые гири привязаны.
К черту форму одежды! К дьяволу комбата с его придирками! Даешь свободу ногам! Я сел на камень и достал из мешка кроссовки. Быстро переобулся, напевая от радости. Дойду до брони, а там что-нибудь обую для построения, если оно будет. Но что делать с этими бахилами на ноги монстра? Нести в мешке? Ни за что на свете! Просто выбросить? Жалко…
Поставим сюрприз с гранатой. С такими мыслями я достал из нагрудника РГО, разжал усы у запала, засунул ее в ботинок и отошел чуть в сторону от тропы. Затем аккуратненько поставил обувку за камни, засунул руку внутрь и выдернул чеку из запала. Вот он — мой привет нашим недругам. Завтра-послезавтра кому-нибудь понравятся мои ботинки, возьмет их этот кто-то — и ка-а-ак бабахнет! Сейчас ботинок даже шевелить нельзя.
Уф-ф! — Я успокоил дыхание, вытянул из ботинка руку и осторожно вернулся обратно на дорожку.
— Вечно вы озорничаете, товарищ лейтенант, не живется спокойно. А если бы выскользнула из руки, поминай, як звалы… Нам, между прочим, вас нести пришлось бы. Мало мне этой сволоты Остапчука? Урода этакий! Из двух лет в роте и месяца не пробыл, скотиняка! — с этими словами он дал затрещину трясущемуся и хнычущему солдату.
— Дубино! Ручонки не распускай! Бери его мешок и шагай к броне! — рявкнул я на сержанта.
Васька подхватил вещи, Томилин — бронежилет, у Остапчука остался только автомат. Солдат еще яростнее всхлипывал, слюни и сопли он уже и не вытирал. Тьфу ты, убожество!
— Послушай, специалист по госпиталям и столовым, не вой и не стони. Ступай, перебирай клешнями, пока я тебя не пристрелил. Нести тебя не собираемся! Понял? — тряхнул я за ворот гимнастерки убогого солдата.
— Вы меня просто не понимаете. Я болен, я очень болен, — хныкал Остапчук. — В конце концов, просто умру от бессилия.
— Ну, чмо болотное, вот дрянь! По столовой с подносом и тряпкой каждый сумеет бегать! Ты пулемет поноси в горы! Я за таких гадов два роки безвылазно хожу под пулями, — возмутился Томилин.
Действительно, сержанты его, своего сверстника, искренне ненавидели. Остапчук из санчасти каким-то образом попал в госпиталь, из госпиталя — в медсанбат, оттуда — снова в санчасть. Кто-то из медиков приставил его «к делу»: помогать официанткам в офицерской столовой. Однажды я с удивлением узнал, что этот уборщик — наш солдат, а в рейде пулеметы и гранатомет носить некому, в расчетах — некомплект. Взял его обратно во взвод, а теперь сам с ним мучаюсь.
Немного передохнув, мы двинулись в путь — нагонять уходящую роту.
