Рейган одобрял закон Тафта — Хартли и вместе с тем все более осуждал государственное вмешательство в частнохозяйственную жизнь, значительно расширившееся в годы рузвельтовского «нового курса» и сохранявшееся в мероприятиях «справедливого курса» Трумэна. Хотя новый президент Дуайт Эйзенхауэр представлял Республиканскую партию, он в основном сохранял законодательство, введенное в действие прежними президентами. Эйзенхауэр полагал, что такие меры государственного регулирования, как минимальная заработная плата, пенсии по старости и нетрудоспособности, элементарные права профсоюзов при найме и увольнении рабочих, следует сохранять. В ограничении этих мер, по мнению администрации, не было необходимости, так как послевоенные годы оставались в Америке периодом быстрого экономического развития[137].
Рейган постепенно все более переходил на позиции критики «нового курса» и его последствий. Он считал теперь, что рузвельтовская внутренняя политика была вынужденной мерой, необходимой для преодоления Великой депрессии 1929–1933 годов, но ее сохранение, хотя и в трансформированном виде, в условиях успешного экономического развития страны являлось анахронизмом.
Особое его недовольство вызывало сохранение высоких прогрессивно-подоходных налоговых ставок. Теперь, когда власти ликвидировали возможность создания «временных корпораций», позволявших уменьшать налоговые ставки, это направление правительственной политики крайне отрицательно сказывалось на его личном материальном положении, ибо он как высокооплачиваемое лицо вынужден был отдавать государству почти половину своих доходов.
В своих выступлениях Рейган все чаще подвергал критике хозяйственную политику правительства и временами говорил о неэффективности, иррациональности и даже «надоедливости» федерального правительства, несмотря на то, что это было правительство Республиканской партии. Он не раз повторял, что, по существу дела, правительство Эйзенхауэра в вопросах экономики следует линии демократов[138].
Ближайший сотрудник Рейгана по «Театру Дженерал электрик» Эрл Данкел, являвшийся менеджером его поездок по территории страны и почти всегда сопровождавший его, в своих воспоминаниях, стенограмма которых хранится в библиотеке Стэнфордского университета, отмечал, что уже в 1955–1956 годах Рейган «стал понимать, что он более не является демократом, что трещина между ним и демократами стала настолько широкой, что преодолеть ее уже было невозможно»[139].
Рейган более или менее четко сформулировал свои утвердившиеся взгляды в выступлении на выпускном празднестве в Юрика-колледже, куда был приглашен в качестве почетного гостя в 1957 году. Сам факт такого приглашения свидетельствовал, что Рейгана уже хорошо знали в стране, главным образом по его работе на телеканале «Дженерал электрик». Он выступал 1 июня как ответственный деятель и высказал обеспокоенность общей атмосферой в стране, тем, что в ней существуют «безразличие и апатия». Он рассуждал: «Помните, что каждая правительственная услуга, каждое предложение финансируемой государством помощи оплачивается потерей личной свободы. В ближайшем будущем, когда вы услышите голос, призывающий вас позволить государству это сделать, серьезно подумайте, стоит ли приобретаемая услуга той личной свободы, которой вы должны пожертвовать в обмен на нее»[140].
Рейган вроде бы исходил из предостережений Хайека, что рост правительственных учреждений с их бюрократией опасен, что это «путь к рабству». Вместе с тем он сильно преувеличивал тот отрезок, по которому уже прошла страна, вступившая на этот путь. В какой-то мере преувеличение было не более чем ораторским приемом, когда он говорил, что его страна уже ступила на путь, «ведущий к социализму». Это было совершенно неверно для Соединенных Штатов, в которых сохранялись фундаментальные основы рынка и частного предпринимательства. Сам термин «социализм» фигурировал в речи Рейгана не более как энергичное политическое ругательство.
Однако, используя его, он, скорее всего, уже искренне верил в опасность расширения государственных учреждений и их функций, прежде всего государственного регулирования экономики. Не занимая никаких административных постов, он был не в состоянии оказывать какое бы то ни было воздействие на этот процесс, затормозить или тем более остановить его. Он мог только предупреждать, чему, собственно, и служила его речь в колледже.
