Reincarnation банк полностью

– Что нужно так прочно отгораживать от мира? – отдышавшись, продолжал Петр. – Или от чего надо так прочно отгораживать мир? Или просто не смешивать? А здание растет и растет, пока не превращается в огромную черную коробку, вот в эту… а? Как тебе это в качестве киносценария?

Таня улыбнулась. – Осталось только написать, протолкнуть и станцевать на банкете по случаю получения «Оскара». Но мне даже и танцевать не хочется.

– Это ты просто устала. – И добавил: – Я тоже устал.

– Интересно, отчего бы я устала? – я все время сплю.

…Год после смерти Натана Александровича был очень тяжелым. Она не тосковала по покойному – он умирал так медленно, менялся так тягостно, что очень долго она помнила его только таким, каким сделала его болезнь: чужим, холодным, молчаливым, ушедшим куда-то, где никому рядом с ним не было места. Таким она долго его помнила, и потому почти не вспоминала весь тот первый год после его смерти. Но она стала очень беспокойна. Иногда – и все чаще и чаще – беспокойство обострялось до тоски и страха. Тогда ей начинало казаться, что есть одна главная причина такого состояния, и что если она найдет эту причину, душная пряжа, прочно опутавшая ее – присутствие этой пряжи она ощущала физически, – размотается, отпустит, исчезнет, и можно будет снова дышать, не боясь следующего момента. А следующий момент того и гляди накроет с головой, и уже не вынырнешь из него без потери чего-то очень важного, без чего ты уже не ты. Каждый раз после того, как страх отпускал, она несла себя несколько дней, как хрупкий стеклянный сосуд – ей казалось, что даже походка ее меняется. Часть ее существа превращалась в настороженного и искушенного цензора, и каждое слово, движение, эмоция долго и тщательно проверялось им – без этой цензуры ничто не принималось ею.

Но тоска возвращалась. Ее возвращение всегда предчувствовалось и предчувствием этим всегда было одно и то же ощущение, болезненное, как укол в сердце – ей мгновениями казалось, что она где-то далеко-далеко от того места, где она в этот момент была. Так случилось однажды около пяти часов утра, когда она, разбуженная громким шелестом, доносящимся из открытого окна спальни, выглянула во двор. Было довольно светло, двор был пуст, порывами налетал несильный ветер и с гулким царапающим звуком гонял несколько сморщенных сухих листьев по одной и той же траектории. Листья описывали круг на асфальте под окном, замирали, когда утихал ветер, опять описывали круг, и опять… и опять. Тогда и кольнуло в сердце. Позже в то утро ей приснилось, что она все так же глядит во двор, но окно ее гораздо выше, двор виден глубоко внизу, как дно пустого колодца, и асфальт белый и сверкающий, как хрусталь. Посреди двора неподвижно стоит черная лошадь, и это так удивительно, что Таня срывается с подоконника и бежит на лестницу.

Лестница длинная, запутанная и крутая, но она добегает до двери, распахивает ее и замирает: асфальт лежит перед ней черный и вязкий, как смола. Стоя в нерешительности – подол белого платья касается асфальта – она замечает, что лошади посреди двора уже нет. Тогда, забыв о платье, она бежит по черному асфальту, успевает увидеть скрывающуюся за углом белую лошадь и, проснувшись, все рвется за нею вслед.

Первое за долгое время ясное утро пробивалось сквозь опущенные шторы теплым спокойным светом и вместо страха было позабытое чувство благодарности, как бывало, когда она просыпалась в детстве. Это удивительная удача проснуться раньше, чем вспомнить себя, и она старалась подольше не вспомнить себя…

– Родители, – говорил Петр, – не оставляют наследство детям, сдают свой капитал в «Reincarnation» банк для своих будущих воплощений. Да что там дети! Родители и между собой должны разобраться с дележом. А дети обдумывают убийство родителей, да даже не очень и обдумывают – лишь бы добраться до банка и успеть вложить деньги, а там… тайна вклада гарантирована до конца времен. Чудовищные, дерзкие ограбления: грабители не боятся быть арестованными, лишь бы успеть вложить награбленное в банк! Чиновники, имеющие доступ к государственным фондам, тоже грабят…

– Они и так грабят, – сказала Таня.

– Ну пусть! – отмахнулся Петр. – Крах семей, биржи, экономики, государства! На этом фоне горстка энтузиастов пытается взорвать здание «Reincarnation» банка, но таинственная охрана здания пользуется древними методами: лабиринты, ловушки, подъемные мосты, рвы… Нападающие как будто сражаются с гигантской машиной, они гибнут один за другим, не встретив ни одного человека. Можно завернуть какую-нибудь романтическую историю. Только представь, какие драмы можно разыграть на этом фоне, в какие дебри человеческой психологии забраться?

– Мне все равно на каком фоне разыгрываются драмы. А психология меня не интересует, я разбираюсь в ней достаточно, чтобы ею больше не интересоваться. Кстати, о психологии, в том, что ты сейчас тут наговорил, есть одно психологически слабое место.

– Какое? – поднял на нее глаза Петр. У него были светлые, гораздо светлее волос, брови. Наверно поэтому его взгляд всегда казался ей растерянным.