– Я разошлась с мужем вскоре после того, как умерла моя девочка; у меня ведь тоже была девочка, но я даже не успела ее назвать.
Таня ушла уже около полуночи. Сюзи проводила ее до двери, подождала пока она зайдет в свою квартиру.
– Одного Вы все-таки еще не пережили, – говорила она, пока Таня возилась с замком. – Вы еще не пережили старения.
Таня приняла снотворное, но долго не могла заснуть. Когда она, наконец, заснула, ей приснилось, что она умерла. Смерть оказалась медленным и невысоким полетом над хорошо знакомыми домами, пейзажами и людьми. Картины сменяли одна другую, не вызывая в ней никакого любопытства до тех пор, пока она не вспомнила, что они знакомы ей из снов и что она никогда не видела ничего этого наяву. Тогда она стала глядеть внимательнее, как будто старалась уличить смерть в ошибке, но так и не уличив, проснулась.
«А Сюзи всегда нравилось жить, – подумала она. – С какой стати она стала бы лгать».
Она пропустила то место, где однажды уже спускалась к озеру, и не зная, есть ли спуск дальше, долго разворачивала машину на узком шоссе. Сейчас, когда здесь лежал снег, все выглядело по-другому. Проехав назад до развилки и так и не найдя того места, Таня оставила машину на обочине и стала осторожно, перебежками от дерева к дереву, спускаться. Было скользко, подход к озеру становился все круче, внизу лежал туман. Таня сдалась на полдороге, она села между обломанных веток упавшего дерева со светлой корой и плотнее закуталась в плащ. Сунув руки в карманы, она наткнулась на что-то гладкое и холодное и вспомнила, что Серж купил ей вчера яблоко в корейской лавке за мостом. Яблоко было небольшим, желтым, продолговатым и ничем не пахло. Еще она вспомнила, что сказал Саша, когда застал ее собирающей чемодан. Он сказал «синдром ухода». Он сидел в кресле, был зловеще спокоен и спрашивал ее, почему она уходит. Она продолжала молча собираться. Тогда он сказал: «Ты уходишь не оттого, что девочка умерла, ты знаешь, что в этом никто не виноват. У тебя просто синдром ухода». Она хотела сказать ему, что – да, она уходит не оттого. Что давным-давно все, что между ними было, превратилось в рутину и притворство, и что она чувствует себя бессильной это изменить, и что ей страшно оттого, что они не хотят друг друга в постели, но еще страшнее дождаться того момента, когда это перестанет быть страшным. Еще она хотела сказать, что – нет, он не прав, если бы девочка не умерла, она не ушла бы. Но потому что он говорил так непривычно – жестоко и спокойно, потому что она почувствовала – он всегда теперь будет говорить с ней только так, и это справедливо, – она ничего не смогла сказать, она заплакала.
Сейчас ей снова захотелось плакать. Она заставила себя думать о чем-то другом, первое, что пришло ей в голову, был Петин сценарий. «Уцепиться за идею устроения будущей жизни не так уж невозможно. Предположим, человек смертельно болен и ему нечего терять, или смертельно соскучился и хочет сыграть в игру, которая может оказаться азартной. Но кто или что заставит человека поверить… мистификатор? Фанатик? Старо и скучно». Таня надкусила яблоко, оно было жестким и горьковатым, вкус его немного напоминал миндаль. Она поймала себя на том, что улыбается. О чем она только что подумала? Об «Амарет-то», Натан Александрович любил «Амаретто». Отчего он всегда был таким веселым? – Я молюсь каждое утро целых полчаса по часам, – отшучивался он. – Вот попробуй сама, душка! Увидишь, как помогает. – О чем же мне молиться? – О чем хочешь. О хорошей погоде.
Когда она его видела в последний раз, он был совсем другим. Она все ждала каких-то особых слов, и все не уходила, хотя видела, что ее присутствие ему в тягость. В гостиной украдкой плакала Анна и без конца вытирала глаза промокшей бумажной салфеткой. В этом доме все было чужим. Особенно чужим был умирающий человек. Белая плоская подушка, на которой лежала его голова, казалась огромной по сравнению с маленьким, почти таким же белым, как наволочка, жутко исхудавшим лицом. Одеяло лежало совершенно плоско, будто не было тела, которое оно покрывало. Но самым пугающим были глаза: большие, очень светлые и очень холодные. Совсем чужие глаза. Человек, который лежал в этой чисто прибранной, пропахшей лекарствами комнате, на этой непомерно большой кровати, ей незнаком. И она ему не знакома. О чем плачет Анна? Ему, наверно, больно – он закрыл глаза, но и с закрытыми глазами лицо его продолжало быть чужим. – Натан Александрович, – тихо позвала она, – я ухожу. Мне пора идти.
Он услышал, медленно раскрыл чистые, не видящие глаза, и ясным, своим, невыносимо родным голосом отозвался:
– Ангела-хранителя на дорогу.
