Она замерзла, ступни совсем заледенели – какой холодный апрель в этом году. Самое время помолиться о теплой погоде. Она проснулась поздно и ушла, не выпив кофе, не хотела, чтобы ее застал дома Джефф. Она проснулась, когда темно-брусничные шторы уже налились теплым спокойным светом и на стене дрожала бледно-красная солнечная полоска, и вспомнила, что сегодня суббота, и может приехать Джефф. Тогда она уложила в сумку косметику, халат, смену белья, захватила синее шелковое платье. Выходя из квартиры, заметила, что в гостиной горит настольная лампа – очевидно, она горела всю ночь, – думала погасить, но не погасила, суеверно не хотелось возвращаться. Она решила уехать куда-нибудь на пару дней, все равно выходные и работу искать невозможно, куда – она придумает по дороге. Тогда и вспомнилось: «синдром ухода»…
Подниматься по склону было гораздо труднее, чем спускаться, приходилось цепляться руками за выступающие из-под прошлогодних, заиндевелых листьев камни. Несколько раз ноги неудержимо скользили вниз, беспомощность смешила ее, она вспомнила вечную присказку Ната-на Александровича: «держись, душка», и как она спросила однажды, – за что держаться? – и он мгновенно ответил – «за воздух».
В машине она включила отопление и с наслаждением подумала о горячем кофе и о том, что день начался неплохо. На перекрестке, дождавшись зеленого света, она свернула на шоссе и притормозила; дорогу переходило укутанное в стеганое полупальто с высоким, как колпак гнома, капюшоном существо. На Таню оглянулось испуганное круглое девичье личико, и девочка перебежала дорогу. Она не должна была бежать, дорога принадлежала ей, и Таня приостановилась и ждала, но она бежала, и перебежав на другую сторону, оглянулась опять. Почему-то расстроившись, Таня свернула на северное шоссе, и только почти добравшись до города, из которого хотела уехать, сообразила, что свернула не в ту сторону. Верхушки домов терялись в тумане, но мост был уже виден и развернуться было негде. «Ничего, – подумала она, – все к лучшему; здесь кофе лучше». Потом, ночью, засыпая, она вспоминала покрытый листьями склон и девочку с испуганным лицом в высоком, похожем на колпак гнома капюшоне. Но заснув, увидела цветы, растущие из растрескавшейся ножки стола.
Кофе она пила в том самом месте, куда позавчера ее привел Петр. Она сидела за тем же столиком и смотрела в окно. Глядя, как загустел туман, срезавший верхушки домов, и как заметно он опускается все ниже и ниже, она подумала, что еще немного, и ехать будет невозможно, но вспомнила, что торопиться некуда. «Меня никто нигде не ждет, – вслух сказала она, – какое замечательное жизненное достижение».
– Простите, мэм? – проходивший мимо официант остановился. – Вы что-то сказали?
– Да. – И забыв, что кофе был с «Амаретто», она заказала коньяк. К следующей рюмке коньяка она попросила принести пирог со шпинатом, к которому даже не притронулась, но глядя, как, остывая, его маслянистая румяная поверхность приобретает какой-то искусственный вид, она почувствовала себя вправе заказать третью рюмку.
Небольшая площадь перед черным зданием была запружена машинами и огорожена, у въезда стояли несколько полицейских. В прошлый раз здесь этого не было. И флагов на черном здании не было, а сейчас они висели по всему фасаду – влажный воздух сделал их тяжелыми и неподвижными. На голубом, висевшем с краю, она разглядела блестящего золотого дракона. Она бы заметила флаги, если бы они были здесь позавчера. После того, как Петр ушел, они еще долго сидели здесь с Сержем, до темноты. С ним было хорошо и спокойно, как с родным. Они как-то незаметно перешли на «ты» и переговорили, кажется, обо всем на свете. «И честь ему и хвала» – она усмехнулась, – он не читал ей своих стихов и даже не морочил ей голову своим Парижем.
Позже, в ее квартире, спросив, можно ли остаться переночевать, потому что он почти наверняка не успевает на вечерний рейс, он увидел, что она колеблется, и сказал, – В детстве я был кудрявый и светловолосый, на вид чистый ангелочек, только глаза нахальные. Теперь все наоборот, правда?
Таня чувствовала себя виноватой, ей не спалось, она встала в шесть часов утра, приготовила кофе. Серж так и не лег там, где она постелила ему; он заснул в кресле. Она зашла в гостиную, осторожно поставила поднос с чашками на подоконник, села напротив Сержа. Он безмятежно спал, и слыша его спокойное, ритмичное посапывание, она в конце концов рассердилась. «Ненавижу, – подумала она. – Являются, морочат голову, потом спят себе, а я, как дура, поднимайся в пять часов утра!»
– Проснитесь, ваше сиятельство, – неприязненно сказала она, – кофе подан!
