Он остановил машину, поднял воротник плаща и вышел под дождь. Красный двухэтажный автобус стоял поперек тротуара, пробив забор из стальной сетки. Передняя часть автобуса была смята. Кроме него Гунвальд Ларссон увидел черный «плимут» с белой крышей и белой надписью «Полиция» на дверце. Его габаритные огни были включены, а в конусе света от фар стояли двое полицейских в форме, с пистолетами в руках. Оба казались неестественно бледными. Одного стошнило прямо на его кожаную куртку, и он сконфуженно вытирал ее мокрым платком.
— Что здесь произошло? — спросил Гунвальд Ларссон.
— Там… там внутри много трупов, — сказал один из полицейских.
— Да, — добавил другой. — Вот именно. И много отстрелянных гильз.
— Один вроде бы еще живой.
— И один полицейский.
— Полицейский? — переспросил Гунвальд Ларссон.
— Да. Из уголовной полиции.
— Мы его узнали. Он работает на Вестберга-алле. В комиссии по расследованию убийств.
— Мы только не знаем, как его зовут. На нем синий плащ. И он мертв.
Оба патрульных говорили неуверенно, тихо, перебивая друг друга.
Вряд ли их можно было назвать низкорослыми, однако рядом с Гунвальдом Ларссоном они выглядели не слишком внушительно.
Гунвальд Ларссон был ростом один метр девяносто два сантиметра и весил девяносто девять килограммов. Он имел плечи боксера-профессионала в тяжелом весе и огромные волосатые руки. Его зачесанные назад светлые волосы уже успели намокнуть.
Сквозь шум дождя донесся вой нескольких сирен. Казалось, он доносился с разных сторон. Гунвальд Ларссон прислушался к ним и спросил:
— Разве это Сольна?
— Мы находимся как раз на границе, — хитро парировал Квант.
Гунвальд Ларссон перевел лишенный всякого выражения взгляд своих голубых глаз с Кристианссона на Кванта. Потом быстрым шагом направился к автобусу.
— Там… как на бойне, — сказал Кристианссон.
Гунвальд Ларссон даже не прикоснулся к автобусу. Он заглянул в открытую дверь и осмотрелся.
— Да, — произнес он спокойно. — Выглядит именно так.
Мартин Бек остановился на пороге своей квартиры в Багармуссене. Он снял плащ и шляпу, стряхнул с них воду на лестничную клетку, повесил в коридоре и только потом закрыл дверь.
В прихожей было темно, но ему не хотелось включать свет. Из-под двери комнаты дочери пробивалась узкая полоска света, оттуда доносились звуки радио или проигрывателя. Он постучал и вошел.
Дочь звали Ингрид, ей было шестнадцать лет. За последнее время она заметно повзрослела, и с каждым разом общаться с ней становилось легче. Она была спокойной, деловитой, достаточно умной, и ему нравилось с ней разговаривать. Она училась в последнем классе основной школы и успешно справлялась с учебой, хотя и не принадлежала к той категории, которую в его времена называли зубрилами.
Сейчас она читала, лежа в кровати. Проигрыватель, стоявший на столике возле кровати, был включен. Она слушала не поп-музыку, а что-то классическое. Ему показалось, Бетховена.
— Привет, — сказал он. — Ты еще не спишь?
Он осекся, поняв, насколько бессмыслен его вопрос, и подумал о тех банальностях, которые эти стены слышали за последние десять лет.
Ингрид отложила книгу и выключила проигрыватель.
— Привет, папа. Ты что-то сказал?
Он покачал головой.
— Господи, у тебя совершенно промокли ноги, — заметила дочь. — Там все еще льет?
— Как из ведра. Мама и Рольф спят?
— Наверное. Мама загнала Рольфа в постель сразу после обеда. Сказала, что он простужен.
Мартин Бек присел на край кровати.
— А он не простужен?
— Во всяком случае, мне показалось, что он выглядит совершенно здоровым. Но послушно улегся спать. Наверное, чтобы не делать на завтра уроки.
— Зато ты прилежная. Что учишь?
— Французский. Завтра у нас контрольная. Не хочешь меня проверить?
— Вряд ли от этого будет какой-нибудь толк. Французский я знаю плохо. Лучше ложись спать.
Он встал, а дочь послушно скользнула под одеяло. Он заботливо подоткнул одеяло и, уже закрывая за собой дверь, услышал ее шепот:
— Скрести за меня завтра пальцы.
— Спокойной ночи.
