В эпоху глобальных сетей во главе всего стал рейтинг. Чем выше рейтинг, тем выше этаж, тем чище воздух, здоровее пища, лучше условия жизни. Если ты вне сети и рейтинга, ты — не существуешь.Но может наоборот, сети связывают руки и ограничивают возможности?
Владимир Линник третий день не находил себе места.
Утром он выходил из дому, сливаясь с потоком других работяг. Вечером этот поток выплевывал его, как отработанный материал. Следующим утром снова шел на работу, обходил свой участок, проверяя механизмы фильтровального блока, делал профилактику, составлял отчет и исправлял поломки. И так каждый день. И так из года в год. И он уже привык к этому монотонному ритму жизни. И все было как будто прежним и обыденным… За исключением того, что уже третий день в этом монотонном гуле назойливо пульсировала одна и та же фраза:
— Мне не за что тебя уважать!
Эти слова вспыхивали, как красные огни на блоке управления, и тут же гасли. Они растворялись в шуршании шестеренок, но снова возникали и снова пульсировали, подпитывая болезненную обиду на сына.
За что?
Гул компрессора ввинчивался в седеющие виски и не давал сосредоточиться на работе.
Разве он мало работает, чтобы обеспечить своим неблагодарным детям нормальную жизнь? Разве виноват в том, что их мать долго болела? Он сделал все возможное. Купил на черном рынке все, что сказал доктор. Отдал последнее. Но никто не оценил его усилий! Ни одного доброго слова не услышал тогда ни от сына, ни от дочери. Он ни в чем не виноват, но они с тех пор, как умерла их мать, смотрят на него как на врага.
Разве дети не должны уважать своего отца? Каким бы он ни был?
Электролитный буфер перелился через край, и Владимир стал спешно вытирать рукавом спецовки стекающие по пластиковой панели потоки вязкой жидкости.
Да, он ударил его. Любой среагировал бы так, услышав подобные слова от родного сына. Но из дома не выгонял.
Ему и самому надоела эта вонючая спецовка, пропитанная всякой дрянью. Может быть он и сам хотел жить где-нибудь на верхнем этаже Рейтполиса. Поплевывать в потолок и иметь проблемы только с тем, какой галстук одеть к новому костюму. Но здесь, на четвертом этаже, эти галстучки и бабочки можно было лицезреть разве что на лупоглазых манекенах в торговом центре. Он и сам, может быть, хотел послать ко всем чертям этот фильтровальный блок с его узкими коридорами и низкими потолками. Махина, обеспечивающая воздухом весь тридцать восьмой сектор, казалось, вытягивала не только избыток углекислоты, но и остатки духа из старого работяги. Он — одна из шестеренок, запчасть, износившаяся и изъеденная коррозией. Здесь его место. Совсем не там, где витает в своих мыслях сынок, черт бы его побрал!
В пятом секторе надо было сменить индуктор. Работа не спорилась. На складе пришлось просидеть час, наблюдая за медленными движениями кривоватых пальцев кладовщика по сетевому экрану.
«Скупердяй, глаза щурит, будто я его собственную вещь хочу забрать! — Кладовщик еще больше испортил настроение. — Специально долго копается, чтобы система сняла штраф за простой».
Он, видите ли, в болоте живет! А сколько усилий стоит, чтобы в этом болоте создать мало-мальски пригодные условия для существования? Третий день ни ответа, ни привета. Шею свернул? Плевать, что отец переживает, нормально работать не может. На все плевать.
— Не вернулся Сашка? — вмешался в мысли вопрос кладовщика.
«Сам с собой разговариваю», — вздохнул Владимир. Пришлось ответить.
— Навернулся Сашка… Не знаю уже, где искать… Майя явно знает, где ее братец прячется, но молчит и волком смотрит. Вот что им надо, скажи? Вместо того, чтобы зубрить науку в школе, рисует! И не дай бог что сказать, тоже сбежит? Кому нужны ее рисунки? Училась бы хорошо, получила бы профессию какую-нибудь, а так…
Кладовщик, наконец-то, выдал нужную деталь, сочувственно качая головой.
*****
Рейтполис — вечный двигатель, а человек в нем — маленькая деталь или клетка, как в живом организме. Поток автомобилей на проезжей части и людей на узких тротуарах непрерывный, как кровь в сосудах. Прекратится движение крови, и жизнь остановится. Узкие тротуары едва вмещают поток пешеходов. Ты идешь и идешь, будто плывешь по течению, и только мощные поручни, отделяющие тротуар от проезжей части, не дают смешаться людям и машинам. Потоки информации тоже здесь. Они пронизывают тело города подобно нервной системе, образовывая сосудисто-нервные пучки. Их можно почувствовать, будто они связаны с собственной нервной системой единой сетью. Человеческий и информационный потоки всегда рядом. Они движутся иногда в унисон, иногда в резонанс, но движутся всегда и везде, часто переплетаясь и сливаясь в одно целое. В них нельзя останавливаться, — утонешь.
Сашка не любил эту часть Рейтполиса. Здесь было светлее, чем этажом ниже, но свет выглядел слишком назойливым. Прожектора слепили глаза, а от вездесущей яркой рекламы подкатывала тошнота. Хотя тошнило, возможно, после той похлебки, которую сегодня утром он пробовал в приюте для нелегалов. Точно не определишь.
