— Прочти. Я расскажу тебе о том тяжелом, что случилось в моей жизни. Не знаю, правильно ли я поступаю. Но у меня такое чувство, что я должна это тебе рассказать. Ты сказал, что никогда не думаешь о нашей разнице в возрасте. Ты родился в 1952 году. Я — на семнадцать лет раньше, в 1935. Ты, наверное, думаешь: ага, сейчас она заговорит о Второй мировой войне, о том, что помнит ее, что ей было десять лет, когда наступил мир. Однако не это, а кое-что другое делает нашу с тобой разницу в возрасте такой важной, по крайней мере, для меня. 1964 год. В том году появился первый закон, который открыл женщинам возможность сделать легальный аборт. Комиссии, состоявшей из двух врачей, предоставлялось право решать, нанесет ли вынашивание и рождение ребенка вред здоровью женщины, учитывая «условия ее жизни и другие обстоятельства». Так это звучало. До этого в распоряжении женщин были только вязальные спицы, разные снадобья, бабки, ведьмы, опасные советы и сомнительные вмешательства. Ты много раз говорил, что я была слишком юной, когда родила Аню. И ты прав. В нашей части света женщина считается юной, если рожает в восемнадцать лет. Но это случается нередко, и ничего ненормального в этом нет. Другое дело, что тоже случается нередко и не считается ненормальным, когда еще более юные женщины, которые ничего не знают о половой жизни, беременеют от мужчин, не сознающих своей ответственности. Могу только представить себе, на что эти очаровательные юноши способны за нашей спиной, если допустили, чтобы их девушку постигло такое несчастье. Ты знаешь, что собой представляет шестнадцатилетняя женщина, Аксель, потому я и рассказываю тебе все это. Ты знаешь, какой взрослой была Аня или каким она была ребенком, когда вы встречались прошлым летом. Но Аня была сильная и умная. Она была зрелая. Я же, напротив, была незрелая шестнадцатилетняя девочка, забеременевшая от соседского парня. Это было еще до того, как я встретила Брура. Я только начала учиться в гимназии. Я не собиралась снимать с себя ответственность за случившееся. Но что, ты думаешь, я сделала? Думаешь, я пошла к родителям и, сияя от радости, сообщила им, что у меня будет ребенок? Нет, я впала в панику. Еще и теперь, двадцать лет спустя, я помню охватившее меня чувство беспросветного одиночества, пустоты и отчаяния. В моей семье все были такие успешные. Мне было всего четырнадцать лет, когда родители решили, что я должна стать врачом. Спорить было бы бесполезно. Да я и не спорила.
— Но ведь ты сильная? — осторожно вставляю я. — Ведь уже тогда ты должна была обладать хотя бы частью той силы, которую ты постоянно демонстрируешь передо мной.
— Какая там сила! Мое сознание пробудилось гораздо позже. А тогда я была смертельно напугана. Я никому не сказала о том, что со мной случилось. Даже маме, которой я, конечно, могла бы довериться. Я была в панике. Не могла рассуждать трезво. Я сидела дома, в своей комнате, и ковыряла себя вязальной спицей. Вечер за вечером. Хуже этого ничего нельзя было придумать. Не исключаю, что в этом был элемент самонаказания. Спицы должны были уколоть меня, причинить боль, убить что-то во мне. В конце концов, мне это удалось. У меня случился выкидыш, это произошло в маленькой уборной в цокольном этаже нашего дома. Перед зачетом по английскому. От боли я потеряла сознание. Меня заботило только, чтобы о моей тайне никто не узнал. Мне казалось, что моя жизнь кончена, не успев начаться. Я была готова умереть вместе со своим плодом. Я спустила воду и смыла то, что навсегда осталось стоять у меня перед глазами, что преследовало меня, где бы я ни находилась. Может, именно поэтому меня так волнуют проблемы абортов. Тот случай словно преследует меня всю жизнь.
— Как страшно! Значит, ты рано поняла, что хочешь быть гинекологом?
— Да, раз уже мне все равно суждено было стать врачом. Но когда я начала учиться, я еще не совсем ясно представляла себе свою цель. И к тому же у меня уже был ребенок.
Она протягивает мне пустой стакан, давая понять, что хочет еще вина. Сегодня она пьет за нас обоих, и я не протестую. Теперь она курит беспрерывно, такой нервозности у нее я еще не видел. Она говорит как будто в трансе, это монотонный монолог, хотя она все время помнит, что обращается ко мне.
— Но вскоре ты снова забеременела?
