— Но как все-таки она могла так страшно похудеть? — осторожно спрашиваю я. — И как мог Брур разрешить ей играть концерт Равеля с Филармоническим оркестром, когда она весила всего сорок килограммов?
Марианне останавливается в темноте.
Ее голос дрожит:
— Не надо задавать таких прямых вопросов. Я этого не выдержу.
По мне пробегает холодок — это для меня неожиданно. Марианне Скууг? Не может ответить на такой осторожный и очевидный вопрос?
Да, не может, она стоит и покачивается.
— Что с тобой? — спрашиваю я. — Скажи хоть что-нибудь. Хоть одно слово!
Но она мне не отвечает.
Потом она падает.
Марианне приходит в себя и сквозь темноту смотрит мне в глаза, потом растерянно бормочет:
— Прости, пожалуйста. Извини меня. Это получилось неожиданно.
Я пытаюсь посадить ее. Она сидит на земле.
Мы здесь одни. Только звери, лес и мы. И студенты далеко на вершине, они вне досягаемости.
— Где я? — спрашивает Марианне.
— В лесу, — отвечаю я. — Помнишь, мы с тобой спускались с Брюнколлен на трамвайную остановку?
— В лесу? А мне совсем не страшно.
— Осталось только доставить нас домой, — говорю я. — Обоих, тебя и меня.
Марианне прижимается ко мне.
— Не уходи сейчас от меня, — просит она.
— Я доставлю нас домой, — повторяю я.
Она пробует встать. Я ей помогаю.
Но ноги ее не держат.
— Я падаю!
— Путь идет под горку!
Но она уже не помнит, над чем мы смеялись.
— Помоги мне, — просит она.
И крепко обхватывает меня руками.
Я несу Марианне на спине, я почти не вижу дороги, карманный фонарик я забыл там, где она упала, но вернуться и поискать его я не смею.
Звучит выстрел, она разжимает руки.
— Держись крепче! — кричу я.
Она повинуется, стискивает мою шею. Так я хотя бы чувствую ее близость, думаю я.
— Эти выстрелы неопасны, — успокаиваю я Марианне. — Это последние стрелки стреляют на полигоне.
Я иду в темноте. Почти ничего не видно, но, к счастью, над городом всходит луна.
— Мы справимся, — говорю я.
— С чем справимся? — спрашивает она и как будто просыпается от собственных слов.
— Опусти меня на землю, — просит она и трогает меня за голову. — Что, собственно, случилось?
Я мгновенно подчиняюсь, но поворачиваю ее лицом к лунному свету, чтобы хотя бы видеть ее.
В глазах у нее страх. Зрачки расширены. В этом свете она выглядит белой как мел.
— Ты упала, в лесу, — говорю я. — Потеряла сознание. Такое бывает.
— Не отпускай меня, — просит она. — Я знаю, что это. И знаю, где мы. Это неопасно.
— Не отпускать тебя? — спрашиваю я.
— Да, не отпускай. Разве непонятно?
Я иду рядом с нею, медленно, словно она древняя старуха. Неужели она сама этого не замечает? — думаю я, и мне хочется плакать. Все так изменилось.
— Что это у тебя на спине? — спрашивает она, шаря по мне рукой, словно слепая.
— Рюкзак, — отвечаю я. — В нем пустая бутылка из-под вина. Два стакана. Мы с тобой забыли о шоколаде. Хочешь шоколада?
— Да, спасибо.
Мы останавливаемся на лесной дороге и едим шоколад. Я думаю, что шоколад ей поможет, вернет силы. Но после двух кусочков она говорит, что больше не может.
И снова падает.
Тогда я несу ее. Несу ее весь остаток пути до трамвайной остановки Грини.
Она молчит. Просто висит у меня на спине, словно мешок с песком. Но каждый раз, когда я велю ей держаться крепче, она слушается меня и сильнее сжимает руками мою шею. Мне тяжело дышать, но я все-таки дышу, правда, с трудом. Так, не говоря ни слова, мы проходим последние километры до остановки.
Когда подходит трамвай, Марианне все еще не может стоять на ногах. Кондуктор принимает ее за пьяную и не хочет впускать в вагон.
— Она больна! — объясняю я довольно резко. — И мы едем только до Рёа.
Мы садимся у самой двери. Пассажиры наблюдают за нами. Марианне молчит, и я не знаю, что ей сказать. То, что она мне рассказала, отворило что-то в ней самой. Или эту перемену вызвало то, чего она не рассказала? Я совсем не знаю эту женщину, которая сидит рядом со мной. Ее мучит страх. Она не может стоять на ногах. Она дрожит, и я обнимаю ее.
— Не уходи, — шепчет она.
— Я не уйду. Мы с тобой выйдем вместе в Рёа, и я отнесу тебя домой.
