Она кивает и глядит в пространство пустыми глазами.
Я несу ее по Мелумвейен до Эльвефарет. Она висит на мне, как тяжелый мешок, и я рад, что темно, что на улице никого нет. Наконец мы в доме Скууга, в ее доме. Хорошо и грустно вернуться сюда. Я кладу ее на диван и глажу по щеке, чтобы успокоить. Ее что-то тревожит.
— Принести тебе что-нибудь выпить?
Она кивает:
— Да, стакан воды, но еще не сейчас. Сейчас не уходи.
— Я не уйду.
Марианне тяжело дышит, как будто делает дыхательные упражнения. Потом вдруг решительно встряхивает головой, словно вспомнив то, о чем не хочет думать, ее глаза потемнели от горя. И она начинает плакать, кажется, будто открыли шлюз или прорвало плотину. Я никогда в жизни не слышал таких рыданий. Даже в рыданиях Катрине не было такого бездонного отчаяния. И теперь, много лет спустя, я вспоминаю эти рыдания с прежним страхом, и у меня по коже бегут мурашки.
Я держу Марианне в объятиях. Она плачет громко, душераздирающе громко, так могут плакать только дети. Плачет безутешно, как человек, попавший в беду.
— Я не уйду от тебя, — повторяю я ей без конца. — Я не уйду от тебя.
Марианне перестает плакать уже глубокой ночью, она смотрит на меня и говорит:
— Прости меня.
— Что я должен тебе простить?
— Что я заставила тебя все это пережить.
— А я и не знал, что я что-то пережил. Знал только, что тебе плохо.
— Это накатывает волнами, — объясняет она. — Может быть, было еще рано все тебе рассказывать. Но мне почему-то казалось, что ты должен все знать про меня. — Она испытующе смотрит на меня при этих словах, чтобы понять, как я к ним отнесся, какими глазами смотрю на нее после того, что случилось. — И это тогда, когда тебе особенно нужен покой и стабильность.
— Не думай обо мне. Я обойдусь.
— Я тоже так говорила. И до какого-то времени действительно обходилась. Но только до какого-то времени.
— Тебе сейчас лучше?
Она пожимает мне руку и устало улыбается:
— Да, гораздо лучше. А теперь нам обоим надо лечь спать.
— Ты сможешь сама идти?
— Да, не бойся.
Она встает с дивана. Ноги держат ее. Я тоже встаю.
— Покойной тебе ночи, мой юный, верный друг, — говорит она. — Ты даже не знаешь, как ты помог мне сегодня. А когда-нибудь я расскажу тебе конец этой истории.
Она красива даже сейчас, думаю я, хотя лицо у нее в грязных подтеках от слез. Я мог бы поцеловать ее, прогнать ласками злые мысли. Бесстыдно думаю, что мы могли бы не вставать с дивана, что я мог бы лечь рядом, что мы любили бы друг друга. Но уже поздно.
Она быстро целует меня в губы.
— Прости, — говорит она. — Но я видела, что так тебя целовала Ребекка. А ведь она тебе тоже только друг.
Я краснею, потому что она раскусила меня и прочитала мои запретные мысли.
— Иди и ложись, — говорит она с легкой улыбкой. — Завтра будет еще день. Мне надо до понедельника прийти в себя. Завтра я встану поздно.
— И у тебя хватит сил пойти в понедельник на работу?
— Конечно, хватит, — отвечает она.
