Мы не держимся за руки, когда по Мелумвейен спускаемся к Эльвефарет. Она явно о чем-то размышляет. Курит и размышляет. Я ей не мешаю. Я хотя бы дал ей прикурить, думаю я.
Наконец мы входим в ее дом.
Мы больше не любовники. Я только жилец. Ключи у нее. Она хозяйка дома. Я стою у нее за спиной. Похоже, ей даже неприятно, что я рядом. Но у нас заключено соглашение, я снимаю у нее комнату. И я стою у нее за спиной.
Она впускает меня в дом, но как будто не замечает. Сейчас я для нее не больше, чем воздух. Она курит и о чем-то думает, погруженная в мир, куда у меня никогда не будет доступа. Я понимаю, что сейчас должен быть особенно осторожным, чтобы случайно не помешать ей. Она проходит на кухню.
— Покойной ночи, — говорю я.
— Покойной ночи.
Я поднимаюсь к себе, в Анину комнату. Открываю окно и слушаю шум реки. Думаю о Ребекке. О лице, какое было у нее, когда она пыталась сказать мне что-то важное. Что дальше? Самое правильное — пойти в ванную, думаю я. Мне хочется вымыться, хотя я не чувствую себя грязным. Просто хочу быть готовым.
Чищу зубы, принимаю душ. И возвращаюсь в Анину комнату.
Я лежу, объятый тревогой. С каждым днем, пока я пытаюсь составить карту душевного мира Марианне Скууг, эта карта становится все более нечеткой. На этой кровати мы с Марианне любили друг друга всего несколько часов назад. Сейчас ее здесь нет. Она пошла на кухню. Хочет поесть, как в первую ночь, когда я сюда приехал? Ей мало бифштекса? Мало соуса беарнез и жареной картошки?
Я не осмеливаюсь шпионить за ней. Во всяком случае, сегодня вечером. Я сворачиваюсь калачиком, поджимаю колени. И пытаюсь заснуть.
В это время из гостиной раздается музыка. Опять Джони Митчелл. Марианне слушает песню из альбома «Ladies of the Canyon». Она слушает «Вудсток»:
Я лежу и слушаю. Она не хочет, чтобы я сейчас был рядом. Она хочет одна сидеть в гостиной и слушать пение Джони Митчелл. Так бывает, когда люди долго живут друг с другом, думаю я, когда у них все уже устоялось. Но у нас с Марианне еще ничего не устоялось.
Я дремлю на Аниной кровати. Слушаю музыку, которую в гостиной слушает ее мать. Мне грустно. Уж не хочет ли Марианне теперь отстраниться от меня? Было ли все это ошибкой? Помнит ли она мои слова о том, что, может быть, я новый тяжелый элемент в ее жизни? Означает ли это, что я больше никогда не почувствую ее лежащей рядом со мной? Эта мысль панически пугает меня. Глупо было так говорить! Хотел выглядеть умным и взрослым? Да стану ли я когда-нибудь по-настоящему взрослым? Мне скоро девятнадцать, но у меня какая-то непреодолимая тяга к женщинам. Я боготворю даже тех, которые меня бьют. Что это, такая глубокая разрушительная потребность в любви? Во всяком случае, она разрушительна для моей карьеры. А что, если бы Марианне не была гинекологом? Если бы она от меня забеременела? Меня не пугает эта мысль. Напротив, мысль иметь ребенка от Марианне и таким образом подарить Ане единоутробную сестру или брата кажется мне в ту минуту очень привлекательной. Но нет ли в этом чего-то болезненного? Может, во мне есть что-то порочное, если мне в голову приходят такие мысли? Я уже попал в шокирующую и беспредельную зависимость от Марианне, думаю я. Всего за несколько дней я оказался не в состоянии даже представить себе, что смогу прожить без нее. Подчинился ее воле, ее переменчивым настроениям. Она владеет мною так, как не владела даже Аня. Или меня обманывает память? Раньше я был готов утверждать, что Аня — великая любовь моей жизни, хотя знал ее очень недолго. Теперь мне хочется сказать то же самое о ее матери. Я знаю, что ей сейчас трудно, что я не могу положиться на сигналы, которые она мне подает, что у нее в душе царит хаос, что я должен быть осторожен. Но все-таки я лежу и жду ее. Я не вынесу, если окажусь сейчас отвергнутым. Я лежу тихо. Она еще не сказала мне по-настоящему «покойной ночи».
Марианне приходит, когда я уже сплю.
Забирается ко мне под перину.
— Прости, — говорит она. — Я не хотела тебя будить. Можно мне спать у тебя? С тех пор, как ты появился в доме, я не могу спать одна.
Я мгновенно просыпаюсь.
— Я надеялся, что ты придешь.
Она, как кошка, прижимается ко мне.
Я не имею представления, который сейчас час. Знаю только, что теперь я уже не усну. Легкое прикосновение руки, и я понимаю, что она чувствует то же самое. Мы ласкаем друг друга, прикасаемся осторожно к тем местам, которые требуют от нас большего, но еще рано. Это игра в темноте. Она медлит. Я нервничаю. Не понимаю, почему у нее закрыты глаза.
— Расслабься, — просит она. — Отнесись к этому спокойно. Не думай ни о чем. Это неопасно.
