— Она действительно так сказала? — Сельма Люнге вопросительно смотрит на меня.
— Да, так и сказала. Я это хорошо помню. Ведь мы говорили о квинтете до мажор. А в нем фортепиано не участвует.
Мы все физически ощущаем тишину, наступившую после этого рассказа. Необходимую тишину. Я наблюдаю за Сельмой Люнге. Она искренне взволнована. Но больше не плачет, хотя ее лицо словно открылось, такой я ее еще никогда не видел. Она с уважением смотрит на Марианне. Я понимаю, что она потрясена.
— Я всего этого не знала, — говорит она.
— Откуда ты могла это узнать? — улыбается Марианне.
— Я тоже считаю себя виноватой, — говорит Сельма Люнге. — У меня трое детей. Я знаю, что значит быть матерью. Я должна была что-то заметить. Должна была гораздо раньше понять.
— Ты говоришь об Ане. А ее было не так-то легко понять. И, может быть, у них с Бруром был тайный уговор.
— Ты называешь это уговором? — удивляется Сельма Люнге.
— Да. И это вполне объяснимо, — отвечает Марианне. — Разве между всеми нами не существует договоров и соглашений? Раньше у Брура была главная цель в жизни — любить меня. Потом появилась еще одна — обеспечить Ане наилучшее начало карьеры. И ничего больше. Несмотря на все слухи, Брур не был преступником. Он был ответственным, прекрасным человеком с чувством долга. Он всегда держал слово. У него были свои темные стороны. Но не такие темные, чтобы он совратил собственную дочь. Этому я никогда не поверю. Однако в духовном смысле он, возможно, и осуществлял над ней определенное насилие. Ведь все его надежды были связаны с нею. Она была слишком юна, чтобы понять, что он поступает так из лучших побуждений. Может, она считала, что он чего-то требует от нее и она должна этому подчиниться, чтобы заслужить его любовь. Может быть, эта трагедия объясняется тем, что они не понимали друг друга.
— Аня хотела умереть независимо от того, что ее отец покончил с собой? — спрашивает Сельма Люнге.
— Да, Аня хотела умереть, — отвечает Марианне.
Сахарный торт, кофе и коньяк. Дыхание Европы на Сандбюннвейен. Я часто забываю, что когда-то Сельма Люнге была мировой известностью. Забываю, что ее почитали и боготворили. Турфинн Люнге виляет перед ней хвостом, не знает, как угодить ей, убирает со стола. Мы с Марианне помогаем ему, ставим грязную посуду в посудомойку. Он варит кофе. Достает рюмки для коньяка. Приносит торт.
Сельма Люнге сидит на месте и одобрительно улыбается.
Марианне целует меня и шепчет мне на ухо:
— Я наговорила лишнего? Теперь тебе будет труднее с нею заниматься?
— Все в порядке, — уверяю я ее.
— Я рада. — Она отстраняет меня от себя, чтобы лучше видеть. И то, что она видит, как будто удовлетворяет ее. Может, она просто проверяет меня, думаю я. Теперь я знаю все. Все, что она была не в силах нести одна. Глаза ее сияют. Она выглядит довольной и освободившейся.
Турфинн Люнге предлагает нам вернуться в гостиную. Марианне просит прощения, что привлекла слишком много внимания к своей особе. Сельма Люнге уверяет ее, что мы все потрясены рассказанной ею историей. Как две подруги, объединенные женской солидарностью, они рука об руку, покачиваясь, переходят в гостиную. Видно, что Сельма Люнге изрядно выпила. Турфинн Люнге понимает, что подошло время, и подносит нам рюмки с коньяком.
— Это глупости, будто французский коньяк лучше других, — говорит он. — Попробуйте «Ансбах Уральт».
Мы чокаемся. Я пробую коньяк. Он хороший. Но ничего особенного.
— Бесподобно! — говорю я.
Турфинн Люнге доволен.
— Германия долгое время отставала от других стран, — серьезно говорит он. — Пришло время открыть миру глаза на настоящее хорошее качество.
Мы садимся в кресла.
— Ну как, ты думал о Запффе? — спрашивает меня Турфинн Люнге. — О том, что он не согласен с теми, кто считает, будто пессимизм нужно объяснять, исходя из невротических потребностей?
— Нет, — признаюсь я, удивленный тем, что он так серьезно ко мне относится. Что ему хочется поговорить со мной на эту тему. — Но я помню, ты объяснил мне, что депрессия, при известных предпосылках, может быть здоровой реакцией.
Турфинн Люнге кивает.
— И это очень важно. Речь идет об основополагающем понимании нашей психики.
Я не могу сосредоточиться. Кошусь на дам, которые сидят рядом на диване и о чем-то оживленно беседуют. Марианне по-прежнему словно окружена аурой. Она неуязвима и неприкосновенна. Может, потому что рассказала нам сегодня эту историю, думаю я. Именно здесь, как нигде в другом месте, она почувствовала себя достаточно сильной. Здесь она сумела сделать свое признание. Взять на себя вину. Наверное, она нуждалась в женской солидарности. И присутствие Сельмы Люнге придало ей силы.
Но я никогда не узнаю, о чем говорили тогда эти две женщины. Я только вижу, что разговор у них серьезный, что они одновременно закуривают, что Сельма Люнге пьет рюмку за рюмкой, а Марианне не пьет вообще, что все совсем не так, как рисовалось в моем воображении.
Турфинн Люнге пытается мне что-то сказать, но я не в силах слушать его.
