С этого момента вечер словно вмерз в мою память. И от него веет ледяным холодом.
Мы пьем кофе в гостиной на Сандбюннвейен, едим сахарный торт и пьем коньяк «Ансбах Уральт». Атмосфера далека от той, что бывает на моих уроках с Сельмой Люнге. Я чувствую себя счастливым, мне хочется спать, и я потрясен рассказом Марианне. Но больше всего я ощущаю счастье оттого, что это уже позади, оттого, что Марианне смогла рассказать нам о своем самом трудном и сокровенном. Мне открылись новые стороны Сельмы Люнге. Мне хочется забыть, что она чуть не убила меня своей линейкой. Мне хорошо в этом доме. И я замечаю, что растущее уважение, которое эти две женщины чувствуют друг к другу, придает силы и мне. Во всяком случае, у меня появляется уверенность, что в будущем наша с Марианне совместная жизнь обретет смысл. Сегодня она всем нам оказала доверие, думаю я. Рассказала свою историю до конца. И хотя меня немного смущает, что она в качестве доверенных лиц выбрала, в том числе, Сельму и Турфинна Люнге, мне кажется, что она поступила правильно. Сельма Люнге тоже, хотя и совсем по-другому, виновата в смерти Ани.
Говорить нам больше не о чем. Мы молча пьем кофе. Мы с Марианне могли бы уже уйти домой. Но у Сельмы Люнге праздничное настроение.
— Вы не хотите послушать музыку? — предлагает она.
Марианне нравится эта мысль.
— Мы с Акселем создали дома на Эльвефарет свой маленький клуб любителей музыки.
Какой-то призвук в ее голосе заставляет меня насторожиться. Что-то для нее неестественное.
— Давайте начнем, — улыбается Сельма Люнге. — Эмиль Гилельс выпустил замечательную запись концерта си-бемоль мажор Брамса. Аксель его особенно любит.
— Музыка прошлого, — спокойно кивает Марианне. — Мы ее хорошо знаем. А у тебя нет Джони Митчелл?
— Митчелл? — удивленно переспрашивает Сельма Люнге. — Она пианистка?
— Нет, она поет песни, — отвечает Марианне.
— Никогда не слышала о такой певице, — с сожалением признается Сельма Люнге.
— Тогда давайте слушать Брамса, — соглашается Марианне. — Это надежное и знакомое. Аня любила Брамса. Брур любил Брамса. А ты любишь Брамса, Аксель?
Я киваю.
Сельма подходит к музыкальному центру. Турфинн Люнге зажигает несколько дополнительных свечей. Обстановка самая торжественная. Музыка должна успокоить волнение, вызванное рассказом Марианне.
— Брамс! — с ударением, удовлетворенно произносит Сельма Люнге.
Мы сидим в своих креслах усталые и немного пьяные. Только Марианне смотрит на нас сияющими глазами.
Сначала слышится шорох. Потом — изумительное начало. Си-бемоль мажор. Гилельс. Восход солнца.
Я устал. Закрываю глаза и слушаю музыку. Чувствую, как у меня успокаиваются нервы. Слышу, что Гилельс обладает необходимой глубиной.
Через две минуты Марианне шепчет мне на ухо:
— Мне надо выйти.
Я открываю глаза. Вижу, что Сельма и Турфинн Люнге слушают с закрытыми глазами. Они не слышат того, что сказала Марианне.
Я киваю ей.
Она смотрит на меня с любовью. Строит смешную рожу.
Я снова закрываю глаза.
Я выпил слишком много. Баварское пиво. Хлебная водка. Это мне непривычно. Я чувствую себя усталым и пьяным. И засыпаю. Потом я не смогу твердо вспомнить, слышал ли я скерцо. Я просыпаюсь в начале третьей части. В самой середине изумительной сольной партии виолончели.
Оглядываюсь по сторонам. Сельма и Турфинн Люнге по-прежнему сидят с закрытыми глазами, или сладко спят, или так сильно захвачены музыкой. Но где же Марианне? Ее кресло пусто.
Я смотрю на часы. Уже далеко за полночь. Трамваи уже не ходят. Не может же Марианне так долго сидеть в уборной?
Я встаю. Так, чтобы они этого не заметили. Подхожу к уборной, стучу в дверь.
В уборной никого нет.
Только тогда я начинаю что-то понимать. Только тогда я как будто понимаю, что Марианне дала мне возможность, единственную крохотную возможность найти ее, пока не поздно. Я бросаюсь к музыкальному центру, срываю адаптер с пластинки, оставляя на ней страшную царапину.
— Где Марианне? — спрашиваю я. И слышу, как первый раз назвал ее Марианне. Только по имени. Это слишком интимно.
Сельма и Турфинн Люнге, вздрогнув, приходят в себя от своего скрытого сна.
— Марианне? — Турфинн, ничего не понимая, оглядывает комнату.
Ее тут нет. Я считаю время. Она сказала, что ей надо выйти в уборную, когда концерт только начался. Сейчас уже середина третьей части. Прошло, должно быть, почти полчаса.
— Успокойся! — Сельма Люнге огорченно смотрит на меня. — Чего, собственно, ты боишься?
Вот именно, чего я боюсь? — думаю я, выбегаю в прихожую, хватаю свою куртку и понимаю, что Марианне ушла из этого дома, что я должен бежать за ней, что вот-вот случится что-то ужасное.
Сельма и Турфинн Люнге бегут за мной в переднюю. Волосы у Турфинна снова торчат во все стороны.
— Бедный мальчик, — растерянно говорит он.
— Сейчас надо жалеть не меня!
— Не преувеличивай, — говорит мне Сельма Люнге.
