— Со сплавщиками? Никогда не видел, чтобы женщины сплавляли лес.
— Она с нами не с самого начала. Мы ее, можно сказать, почти подобрали… Она сама вам все расскажет, вы могли бы помочь ей.
Когда Американец вернулся в лагерь, Паула еще не спала.
— Франсиско! — тихонько окликнула она. — Я уже подумала, не случилось ли с вами чего-нибудь.
— Случилось, Паула, случилось. А завтра это случится с тобой.
— Со мной?
— Завтра сходишь в Отерон и повидаешь священника. Скажешь ему, что ты от меня. И поговори с ним. Его зовут дон Анхель.
— Я? О чем?
— О себе. Обо всем. О чем захочешь… Говори с ним так, как говорила бы сама с собой. Да ты так и поступишь, едва увидишь его. Разве ты не нуждаешься в этом?
Паула опустила голову, затем поблагодарила артельного. Оба долго не могли уснуть.
Утром звон колоколов, возвещавший о воскресении Христа, казалось, пронесся по полям с радостным ликованием. Мужчины с жаром взялись за работу. Четырехпалый, получив разрешение участвовать в утренней процессии, отправился в Отерон в сопровождении Паулы верхом на Каналехасе, которая решила заодно купить кое-что из провизии.
После того как процессия вернулась из часовни и были сделаны необходимые покупки, Паула зашла в церковь. Она увидела священника в полутемном приделе, куда принесли гроб с телом господним. Священник опять прибивал Христа с помощью пономаря и нескольких старух, окинувших Паулу настороженным взглядом.
— Сейчас я тебя выслушаю, дочь моя. Видишь, чтобы обрести жизнь, Христос должен претерпеть распятие… Вот так! — и нахмурившись, добавил: — А прибивать должен я. Благочестивые прихожане не смеют его распинать. Даже статую его не смеют распинать.
Вместе они прошли в ризницу, а оттуда в дом к священнику.
— Тебе повезло. Я очень проголодался после вчерашнего поста, и Эухения приготовила вкусный завтрак, так что ты сможешь его отведать. — Он окинул ее медленным взглядом и проговорил: — Ты очень красивая. Впрочем, не совсем то… ты очень женственна. Не обижайся, дочь моя, на мои слова. Хуже было бы, если бы я это подумал и скрыл. Я не люблю притворства.
— И я тоже, сеньор священник, поэтому и не обижаюсь, — сказала она. — Я понимаю, о чем вы говорите.
Они уже входили в дом, и на какой-то миг оказались в сенях одни. Паула чувствовала, как доверие к священнику вытесняет ее постоянную настороженность. Первые слова она произнесла, не смея взглянуть на него и не отрывая глаз от литографии с изображением сердца Христова, прибитой к двери.
— Ах, отец, в этом-то и беда, — продолжала она. — Я не могу от этого избавиться.
— Вижу, что не можешь, — ласково согласился с ней священник. — Но вижу также, что хотела бы.
В голосе Паулы послышались слезы благодарности, когда она проговорила, идя к навесу в саду:
— Правда видите?
— Конечно, вижу. Однако я понимаю мужчин… они подумают прежде чем решиться.
Из дома вышла Эухения и с удивлением обнаружила приглашенную к завтраку гостью. Она снова скрылась и показалась уже тогда, когда настало время накрывать на стол. Священник и Паула были заняты беседой. Перед ними солнце и тени проделывали свои каждодневный путь.
Растения незаметно тянулись листьями к солнцу, стремясь поглотить его лучи, некоторые почки уже набухли, а насекомые прогревали на солнце свою холодную кровь. Бесчисленное множество растений и насекомых оживало, почти не умирая в этом совершенно неподвижном саду, где перемещались лишь солнце да тени.
Прежде чем Эухения вынесла стол для еды, чтобы всем вместе позавтракать, Паула опустилась на колени перед доном Анхелем, и он осенил ее крестным знамением. Затем они поели, и, наконец, поднявшись, священник направился к дому. Эухения тоже встала и принялась убирать со стола. Паула пошла с ней на кухню, чтобы помыть посуду. Они разговаривали так, словно всю свою жизнь прожили рядом, под одной крышей: советовались по хозяйству, обсуждали домашние дела. Священник сошел вниз с дешевой сигаретой и, снова расположившись в саду, закурил. В кухню донесся его голос:
— Эухения! Приготовь-ка нам кофе на двоих.
— Я уже приготовила, дон Анхель.
— А вы разве не выпьете с нами? — спросила ее Паула.
— Нет, мне здоровье не позволяет. Сердце, милая, сердце.
Захватив все необходимое, обе женщины вышли в сад. Из кофеварки медленно капала в стакан черная жидкость. Священник налил себе немного и пододвинул кофеварку Пауле. Пили молча. Это был чудесный миг. Вокруг царили покой и безмятежность, пахло свежей зеленью растений. У Паулы на глаза навернулись слезы.
— Ах, пресвятая дева, как хорошо было бы остаться здесь навсегда!
Священник посмотрел на нее с грустью.
— Ты не смогла бы, дочь моя. И не из-за меня или Эухении… Ведь правда, не смогла бы?
— Да, вы правы. Почему я такая?
— В твоей жизни сейчас весенняя пора, дочь моя, и ты должна ее пережить. Жизнь — это дар божий. А наш дом — пристанище зимы, верно я говорю, Эухения?
