— Хорошо, я все расскажу. Совершенно честно, но попрошу вас, по крайней мере пока, не записывать мои показания. Примите их в устной форме. Я, в силу своего общественного положения, не могу позволить себе появиться в суде, даже просто свидетелем. Мое прошлое вызывает ко мне вражду со стороны так называемых демократов. Это объективная реальность. До сих пор звучат призывы к ликвидации членов коммунистической партии. Я же был одним из ее руководителей.
— Правда? — тихо спросила Соколовская.
Может, она тоже тайная или явная коммунистка?
— Врет, — ответила Лидочка. — Он был чиновником в ЦК. Таких там пруд пруди.
— Наверное, вы правы, — согласилась Соколовская, — хотя в любом случае интереснее, если ты поймала в чужой постели министра или члена Политбюро.
— Мы тут ни к чему не призываем, — заметил Шустов. — И уж я буду решать, что включать в протокол, а что не включать. Как мне кажется, гражданин Осетров, вы здесь не в таком положении, чтобы ставить мне условия.
— В таком случае я ничего говорить не буду.
— Уж лучше говорите, — возразил Шустов.
— Правильно, — подтвердила его слова Роза, — чего уж там.
— Хорошо, — сдался Осетров. — Я подтверждаю. У меня были интимные отношения с Аленой Флотской, однако я должен вас предупредить, что не являлся их инициатором. Я и не думал ухаживать за молодой женщиной, у меня нет таких склонностей. Но дело в том, что в тот период жизни, три года назад, я находился в подавленном состоянии после разгрома нашей партии и потери места, положения, даже уважения товарищей… Честно говоря, вы можете представить ситуацию, когда еще вчера вы вызывали на ковер директора института, а сегодня должны отчитываться перед заведующим отделом? И еще быть благодарным этим людям за то, что они вас не вышвырнули на улицу… Поймите меня правильно: я остаюсь высокого мнения о моих коллегах. Им ведь тоже было нелегко — пригласить меня, когда идет охота на ведьм, когда само слово «коммунизм» подвергается надругательству…
— Вы могли бы конкретнее? У меня много дел, — прервал его Шустов.
— Я хочу дать вам общую обстановку, в которой произошло мое сближение с Аленой Флотской. Алена была в те дни редким существом, которое, казалось, меня понимало. Я принял ее маневры за чистую монету, потому что моя душа стремилась к какому-то очищению. Я понятно выражаюсь?
— Для меня — понятно, — ответил Шустов. Инна хмыкнула.
Осетров не уловил иронии Шустова. Он слышал только себя.
— У меня было мало женщин, я всегда старался оставаться добрым семьянином, сохранять верность моей супруге.
Еще бы, у вас с этим было строго, подумала Лидочка.
— Но все же бывали исключения? — съязвил Шустов.
— Очень редко. В длительных командировках, вы понимаете?
— И что же произошло с Еленой Сергеевной?
— Мне показалось, что она выгодно отличается от других молодых женщин своей образованностью, чуткостью, открытостью…
— Я вас слушаю, продолжайте.
— Я пытаюсь вспомнить, понять… как это произошло.
— Наверное, на каком-нибудь юбилее, дне рождения, празднике? — пришел на помощь Шустов.
— Почему вы так подумали?
— Потому что обычно интеллигенты выпивают на службе, потом говорят о политике, а потом едут к любовницам, — сказал Шустов.
— Ну, вы упрощаете, — возразил Осетров.
— А если усложнить?
— Усложнить?
— Давно вы стали любовником гражданки Флотской?
— Господи! — вырвалось у Осетрова. Лидочка поняла, как одним ударом Шустов уничтожил и опошлил все еще сохранявшиеся руины романтической любви. От нее ничего не оставалось три дня назад, но теперь она, возможно, начала вновь воздвигаться в воображении Осетрова. И тут на пути тебе попадается прожженный, насквозь циничный милиционер.
— Вы встречались у нее на квартире? — Шустов торопил события.
— Да, — прошелестел Осетров. Женщины под дверью еле различили ответ.
— Это продолжалось…
— Около трех лет.
— Вы ездили вместе на курорты, в круизы, за рубеж?
— Помилуйте! — воскликнул Осетров. — Откуда у меня на это средства?
— Она предложила вам покинуть семью?
— Она этого не предлагала. У нас были отличные отношения.
— То есть вас это устраивало — любовница с отдельной квартирой, куда можно ходить, когда вам удобно, никто не мешает.
— Вы не имеете права вести допрос в таком тоне! Это пытка.
— А ты как ее пытал? — сурово произнесла Роза. — Я все лейтенанту расскажу, я женщина честная, я врать не буду, она на лестницу за ним бегала, она на него кричала, что жить не может.
— Так я и думала, — вынесла свой вердикт Инна Соколовская, поправляя погон.
— Могу ли я записать от вашего имени, — услышали они голос Шустова, — что «наши отношения ничем не омрачались, и мы не намерены были их изменять»?
— Если вам так удобно, записывайте.
— Почему же она угрожала покончить с собой?
— Она? Угрожала?
— У меня есть на этот счет показания различных людей.
— Ложь!
— Я могу устроить вам очные ставки, — пообещал Шустов.
— Как так? Разве меня в чем-нибудь обвиняют?
— Я вас допрашиваю как свидетеля. Но вы свидетель, который говорит неправду.
— Опять подруга Соня?
— Сейчас пойду туда и скажу все, что думаю, — решила Роза.
— Погодите! — попыталась остановить ее Соколовская.
