– Нет! Но он ведь еще такой маленький! Он не поймет! Единственный отец, которого он знал, – это Пьер. Я не представляю, как ему можно объяснить, что его настоящий, родной отец – ты! Нет, еще слишком рано!
– Но его отец – я! Габриель – МОЙ сын,
– Он узнает об этом, только позже. А пока я прошу тебя, следи за тем, что говоришь! И еще… Почему ты не предупредил меня, что в окрестностях бродит медведь? И как можешь ты обвинять меня в неосмотрительности, если знал о звере и не сказал? И не отрицай! Микваникве мне все рассказала!
– Ей было сказано, чтобы она, если понадобится, предупредила тебя об опасности! Я не думал, что тебе взбредет в голову так далеко отойти от дома!
– Я бы не стала отходить, если бы ты сказал мне правду! Алекс, получается, что ты мне не доверяешь. Или думаешь, что я такая дура, что не поняла бы, какая опасность может подстерегать нас здесь? Ты ошибаешься! И еще хочу сказать тебе следующее: так жить до старости я не собираюсь! Я не жена переселенца и никогда ею не буду! Я слепо пошла за тобой только ради Габриеля! Я тебе доверила и себя, и сына! И я надеялась оказаться в более «цивилизованном» месте, а не тут, где нас окружают одни индейцы!
– Микваникве добра к тебе. И очень с тобой терпелива, хотя то, что ты смотришь на нее свысока, ее обижает.
– Надо же, сколько всего она успела тебе рассказать! Наверное, выплакалась у тебя на плече?
– Прекрати! Микваникве – законная супруга Мунро, ей есть с кем поговорить!
– Думаешь, я ничего не знаю о нравах индианок? Не замыливай мне глаза своими баснями о супружеской верности! Эта женщина глаз с тебя не сводит, а ты…
Изабель слишком разозлилась, чтобы заметить, как стушевался Александер. Она отвернулась и быстрым шагом направилась к дому. Повторяя про себя ее последние слова, Александер вдруг спросил себя, заметил ли Мунро, что его жена до сих пор при случае строит ему, его кузену, глазки.
Александер вспомнил жаркую летнюю ночь, когда он вышел из вигвама на воздух в поисках прохлады. У него никак не получалось заснуть. Это было всего две недели назад. Индианка пришла, когда он уже сидел на пригорке возле маисового поля, откуда хорошо просматривались и дом, и вся поляна. Бесшумно, словно уж, она обвилась вокруг него и прижалась щекой к его груди.
Из разговора стало ясно, что в это сердце прокралась ревность. Александер улыбнулся. На душе у него вдруг стало легче. Бросив последний взгляд на дом, он присоединился к Мунро и гостям, которые сидели на пригорке у костра.
