— Я сам долго поверить не мог, — честно признался священник. — Уж сколько веков прошло. И надо же, что не в какой глуши северной свои обряды кровавые совершают, а под самим Псковом. Да еще от Выбут в двух верстах — на родине Ольги Равноапостольной. Как крестители древние прозевали, Бог весть. Живут, не таятся. Даже и деревенька их Ящерами зовется, хотя при советах могли бы переименоваться в какое-нибудь Красногадюжное, никто б не заметил.
— Про рыбу это правда. Да и про идола, может быть, — согласился Евстафьев.
— Не может, а истинно так. Сведения — надежные, из первых рук. — Отец Александр выдержал молчание под всё еще недоверчивым взглядом рыбака. В пальцах у Андрея вертелся жирный червяк, о котором тот совершенно позабыл за разговором. — Четыре, а то и пять пудов чистого злата. Согласишься помочь вынести его тайно?
Андрей сейчас снова вспомнил тот ужас, который испытал зимней ночью у святилища на берегу, и при мысли о новой вылазке в Ящеры ему стало не по себе.
— Не знаю, подумать надо, — сказал он, помолчав. — Сторож там есть?
— И днем и ночью капище сторожат. Ясно, что опасность большая, но и награда будет немалой. С вашим отцом Власием я побеседовал, он помочь нам согласен в обход остальной своей братии. И открыл еще, что в общине у них тайная христианка есть, — на последних словах священник понизил голос до шепота. — Дай Бог, поможет с нашим замыслом. Из села поганского несчастная хочет с малым чадом выбраться, но не знает как.
Посреди широкой постели меж двух супружниц, старой и молодой, хозяин вертится с боку на бок, потеет и никак не может заснуть. Хоть бы одна ветринка в окно задула!
Отвернув край общего на троих одеяла, Любавка поднимается с ложа.
— Куда?
— По нужде. — Босые ноги торопливо шлепают по полу.
Фонарь с улицы вычерчивает на занавеске в избе черные ромбы с точкой посередине. Сын Богуслав на своей кровати не спит — в мобильный уткнулся. Давно уже день с ночью перепутались у него. Если не надо в рейс ехать, то всё равно днем выспится, а ночью — со своими телефоном: часами в него глядеть готов и наглядеться не может, как девица красная — в зеркальце.
— Велибор жаловался: спину опять прострелило ему, — обратился отец к сыну шепотом, чтобы не разбудить маленькую Златку на печи. — Подменишь его на пристани в ночь со среды на четверг.
Богуслав оторвал взгляд от маленького экрана:
— Между рейсами хотел хотя бы одну ночь передохнуть.
— Так и передохнешь на пристани. Всё равно вон не спишь.
— Велибор уже всю общину своей спиной замучил, да и сам намучился. Самому тебе, бать, не жалко глядеть на него?
— Невзор ему зелье из пчелиного яду дал, чтоб поясницу мазать. Говорит, помогает.
— От старости зелье — могила, — ответил сын с раздражением в голосе. Собственное лицо его в синем свете от мобильного было как у покойника.
Христос у православных страдать учит, в больных да убогих свое пристанище находит, а у них, в родной вере, милосердие — это о молодых и здоровых забота. Плод на ветви сперва зреет, а потом гниет. Святовит любил эти слова следом за отцом повторять, но при нем в общине все старики своей смертью помирали. Ругал себя, но всякий раз находил повод еще обождать.
Старый Михалап другой был: строго следил за тем, чтоб перезрелых в селении не было. Когда сам немощен сделался, тоже тянуть не стал. Дождался вечером, чтобы все спать легли, взял веревку и в амбар пошел, не попрощавшись. Первым его Божик с утра обнаружил. Сначала рассмеялся, подумал, что дед игру какую-то затеял, а потом лицо черное увидал и закричал. До ночи унять его не могла Умила.
Молодая она тогда еще была, а нынче — старая. Уже и не вспомнить, когда с ней в последний раз супружеское исполнял. Серчала старшая женка, Святовит и сам это замечал, но устал за свою жизнь всем вокруг угождать. Пред отцом долг исполни, пред супружницами, детьми, общиной — как на свет появился, всё обязан кому-то! А так хотелось хотя бы перед старостью несколько лет для себя пожить.
Скрипнула дверь из сеней. Святовит уже успел раскинуться на двух третях кровати и теперь снова отполз на свою подушку, мокрую от пота.
Трое родов Любавка пережила незаметно, но после нынешних, четвертых, чуднàя стала. По потребности среди ночи на двор бегает, будто забыла, где горшок стоит, а в бане грудь да другое руками прикрывает, когда мимо мужской половины идет. Стесняется. В бытность и слова такого не ведали. Что естественно, то не безобразно.
С любовию то же сталось: «Пусть Злата уснет, пусть Умила к печи повернется». Коли сын дома, то и вовсе не трожь. По правде сказать, Святовит не настаивал, и даже втайне был рад супружескими обязанностями пренебречь. То ли возраст настал, то ли Бог его зна… тьфу привязалось! Власия ведь с зимы не видал. Странно еще, что на Пасху он в гости не заглянул. Ни разу не пропускал за десять лет, чтобы рыбой не угоститься да проповеди не прочесть. А Троица? Была или нет?
— Не помнишь, когда у православных Троица?
— В то воскресенье в Малых Удах отмечали, — прошептала Любава, устроившись под одеялом по левую сторону от супруга.
— И Власий к нам не приходил.