— Не приходил, — подтвердила она.
— Завтра в ларек иди и к нему заодно наведайся: меда с рыбой снеси, с праздником прошедшим поздравь, о здоровьице справься.
— Кончилось, что ли, что?
— Что кончилось? — не понял Святовит.
— В ларек зачем идти? Сегодня была.
— Мозги у тебя кончились! Да и было, что голубь насерил! Проведай зайди, говорю, нашего бражника: жив или нет. Ерофеевны, знаешь, где изба?
— Знаю.
Младшая супруга, обиженная, отвернулась лицом к проходу. От громкого разговора Умила заворочалась на другой стороне кровати и во сне под одеялом просунула мужу на бедро горячую руку, которую тот сердито вернул на место.
То же влияние, что аромат ладана — на обычных верующих, на Любаву Родич оказывал запах сивушных масел, которым насквозь, без всякой надежды выветрить его, пропитался дом самогонщицы Валентины Ерофеевны. Еще в сенях исполнившаяся благостного расположения духа, она вошла в избу, окликнула хозяйку и, когда не дождалась ответа, робко постучала в знакомую дверь. Из комнаты священника раздалось приглашение войти.
Переступив порог, она переложила корзинку с продуктами из одной руки в другую и перекрестилась в сторону красного угла тремя перстами, а не двумя, как учили ее притворяться в селении. Только после этого она заметила на диване троих гостей отца Власия, обмерла и попятилась обратно к выходу.
— Заходи, не бойся, голубушка. Здесь ты среди своих. Пока обсуждали, как с тобою тайную встречу назначить, тебя и саму Бог привел, — ласково заговорил главный из них, священник с красивым благородным лицом и проседью в черной бороде. По правую руку от него сидел чудной человечек малого роста в монашеской рясе, а по левую — местный рыбак Андрей Евстафьев.
— Святовит меня отправил о самочувствии батюшки Власия справиться, — смущаясь, сказала Любава.
— Бог дал живот, Бог даст и здоровье, — отозвался Власий. Места на диване хозяину комнаты не хватило, и пришлось занять табурет у окна.
— Сидите! Сидите, отче, заради Бога! — запротестовала Любава, когда он поднялся, чтобы уступить ей место.
Власий сделал круг по комнате и снова оказался перед раскрытым окном, за которым буйно зеленел хозяйкин огород. Высунув голову наружу и убедившись, что их не подслушивают, он представил троицу на диване:
— Отец Александр, иерей почтенный, благотворительный фонд в Пскове возглавляет, да вдобавок приходом крупным заведует, инок Нектарий — помощник его. Андрюху ты знаешь, — Власий указал рукой на рыбака, который улыбнулся ей, не разжимая губ. — Как проведал я, что фонд Александра нашей вдовице Алене Семеновой квартиру в Пскове обещает выхлопотать, сразу про тебя вспомнил. Дай, спрошу, думаю, у коллеги, авось и выгорит. Про чудесное обращение твое рассказал.
— Разве не договорились мы его в тайне держать?
— Всё тайное явным становится, а сокровенное — известным, — отчего-то вздохнул Власий. — Андрюха вон тоже в теме.
Рыбак на диване при этих словах согласно кивнул.
— Из общины, слыхал я, вдвоем с ребенком ты бежать хочешь?
— Хочу, отче. — Любава обернулась к городскому священнику, который задал вопрос. — Коли откроется тайна, страшно думать, что с дочерью будет. Умила, старшая жена, троих сыновей моих новорожденных умертвила, да и на Златку, бывает, так глянет, что душа стынет. Ревнует.
— Как это умертвила? — не понял Александр.
— Народонаселение они в Ящерах древним способом регулируют, — объяснил за Любаву батюшка Власий. — Рожают в бане, где перед этим печь растапливают. За повитуху — старшая жена старейшины. Как младенец на свет появляется, она оглядывает его и решает, нужен общине он или нет. В бытность не только у русов, но и у других славян этот обычай был, и у прочих европейских народов, так мне старейшина их объяснял. В Риме, ежели отец хотел чадо оставить, то на руки его поднимал, а иначе не трогал. Тогда выносили его за двор и к дороге клали: авось подберет кто. Как христиане сей обычай запретили, то люди от многодетства в нищете погрязли, и в Европе темные века настали. Так старейшина считает.
— Не объяснили своему людоеду, что темные века у нас прошли давно?
— Говорил не раз. И про это, и про то, что средств от многодетства уж немало придумали люди. Да он на своем стоит. По старинам ихним так заведено. Так же и от стариков немощных они избавляются.
В пропахшей самогоном комнатке воцарилось тяжелое молчание, которое первым нарушил маленький монах:
— А ящерицы, которым в вашем селении христиан скармливают, — они вроде как слуги бога вашего?
— Не слуги. Это он сам и есть, — ответила на его вопрос новообращенная, которая так и стояла посреди комнаты с кошелкой в руках. — Отец единый во множестве.
— Имя ему легион, — вставил Александр.
Любава закивала:
— Легион, легион, так и есть.
— А отцом почему его у вас зовут? — поинтересовался монах Нектарий.