Должно быть, он совсем ослаб, потеряв много крови, так как в следующий раз пришел в себя уже в одном из походных шатров. У ложа мирно дремал старикашка, тот самый, что выступал на совете и принес туда наконечник копья. За светлым пологом слышались звуки лагеря: голоса, ржание лошадей, звон посуды. Царевич по привычке хотел было вскочить, но тело оказалось буквально спеленато лоскутами ткани. От усилий мигом заболело все. Мужчина хрипло выругался, чем разбудил лекаря.
– Владыка силен словно бык, но не стоит пытаться вставать, – назидательно изрек знающий, опуская сморщенную сухонькую ладонь на туго стянутую грудь больного. – Всеблагая сохранила вам жизнь, но раны слишком серьезны. Пройдет не одна луна, прежде чем я позволю вам встать!
– Юилиммин! Где моя жена? Что с ней? – хрипло выдохнул Асмаррах, морщась от нестерпимой боли.
– Успокой свое сердце, могучий! Великая Мать уберегла свое дитя. Ее раны не столь существенны, но она еще очень слаба.
– А ребенок? Ты знаешь об этом? – сердце снова защемило тревогой.
– Я думаю, что все будет хорошо, владыка. Тело владычицы не отторгло плода. Но волноваться сиятельной царице никак нельзя! Потому не просите меня о том, чтобы увидеться с ней! – речи старика были спокойны, но настойчивы. Тут кричи – не кричи, а не уступит.
– А мои люди? Могу ли я видеть их?
Лекарь замялся и усмехнулся:
– Ваши воины с самого начала дежурят за пологом. Внутрь я их не пустил, не гневайтесь. Все два дня, что вы лежали без памяти они меня донимали, а хлопот и без того много! Сейчас позову одного, но вставать без меня не смей! – старик легко поднялся и заковылял прочь.
«А ведь правда, этот человек, должно быть, и не спал совсем, спасая жизни. Надо быть благодарным!» – Асмаррах решил, что будет слушаться знающего, насколько сможет, конечно. Провести лежа несколько лун – немыслимо!
Через четыре дня он уже вполне окреп и выбирался из шатра. Молодость и сила брали свое. Дел же у Асмарраха было предостаточно: отписать отцу и бабушке, отправить отряд в Ассубу, организовать своих людей на расчистку завалов, отослать с глаз долой Энмера. Разумнейшая Нарамман позаботится о хоннитском щенке наилучшим образом! А еще царевич повелел немедля высечь на одном из столбов восточных врат (западные разрушило землетрясением) слова о том, что Всеблагая благославила их с Юилиммин союз, и теперь земля Кареша под его, Асмарраха Самирского, охраной! Что записано – не исчезнет!
Только вот его любимая… его цветочек так и не звала к себе! Ну, ничего, он будет ждать, даже если на это уйдет вечность!
***
«Хассин! Хассин!» – звук, чистый, словно удары колокола, пробивался в сознание, как будто через вату. «Утренняя звезда…» – вяло отвечало оно зову. «Теперь ты знаешь обо мне все, моя жизнь в твоих руках!» – любимый образ мелькнул на грани сознания. А холодный поток все дальше уносил, плавно покачивая, будто убаюкивая. Звон слов делался все тише и приглушеннее, мысли гасли, становясь бесцветными. От этого где-то в глубине «я» расцветала нестерпимая боль.
Боль была первым ощущением, которое вернуло меня из небытия. Знакомое чувство – дежавю. Голова раскалывалась, словно зажатая в тиски. Не решаясь открыть глаза, я прислушалась к ощущениям. Саднило ноги, горела, будто обожженная, кожа на правом плече. Остальные части тела хоть и не столь явственно проявляли себя, но были ощутимы. «Я определенно жива!» – я попыталась улыбнуться мысленно. Двигать хоть какими-то мышцами было страшно. Тонкая нить, связывающая меня с реальностью, казалась натянутой до предела. Где-то внутри себя я отчетливо ощущала ее напряженное дрожание. Потяни сильнее – и порвется.
Я осторожно втянула в себя воздух, показавшийся мне если не безвкусным, то горьким. «Карболка, – всплыло в подсознании, – или хлорка». Сердце встревоженной птицей затрепетало в груди.
Надо мной уныло белел обычный больничный потолок. Самый обычный, даже, можно сказать, довольно новый белый потолок со столь же стандартными палочками ламп дневного света. Телу было удобно, даже непривычно мягко. Запах хлорки отошел на второй план, уступая место слегка резиновому аромату тепличных роз. «Как же я их ненавижу, эти почти живые пародии на настоящие цветы!» – подсказала память. Я прислушалась к собственному сознанию. Мысли вяло роились в голове, тело ныло, а в душе было пусто. Я снова была наедине с собой: устоявшаяся, целостная, монолитная современная женщина средних лет. Ощущение было непривычным и давно забытым.
Я пошевелила рукой, потом ногами и рискнула приподняться. Жалобно скрипнули пружины, зашелестело грубоватое больничное белье. Боль глухо отозвалась во всем теле, но отступила.
