Она вдруг остановилась, заметив, что детские лица, с самого начала недоверчивые, сейчас стали враждебными. Из-под всклокоченных волос на нее искоса смотрели насмешливые глаза. Худенький черненький мальчик усмехнулся иронической усмешкой взрослого. И эта усмешка, словно в зеркале, отразилась на личиках остальных. Они глумливо улыбались недетской, коварной улыбкой.
Нет, нет, не надо обращать на это внимания, не надо, чтобы заметили, что она видела эти улыбки. Ядвига почувствовала, как дрожат ее руки. Она не испугалась пьяных, наглых прохвостов, которые рассматривали ее, обмениваясь какими-то грязными замечаниями. А теперь она испугалась — испугалась этих детей, всего, что таилось за их мрачными улыбками. Собрав все силы, она преодолела дрожь в руках и повторила:
— У них есть игрушки. И мячи, и куклы, и качели во дворе. И книжки с картинками… У вас есть книжки?
Они переглянулись. Маленькая блондиночка, — видимо, самая храбрая из всех, — наконец, решилась:
— Нет, была одна, но без картинок… Только она давно уже потерялась…
— Ну, вот видишь… А я из комитета по попечительству о польских детях Мы пришли посмотреть, как вам живется в этом доме, и забрать вас, если вам плохо.
— В советский детский дом? — спросил хмурый худой мальчик, расцарапывая струп на локте.
— Нет. Может, временно и возьмем в советский, но потом в польский. Только уже в другой, настоящий детский дом.
— А то, если в советский, так я не хочу, — заявил мальчик.
— Почему же?
— Там запрещают разговаривать по-польски.
— Кто это тебе сказал?
— Директорша. И там зимой поливают детей водой и выбрасывают на мороз.
— И это тоже директорша тебе сказала?
— Когда он разбил стекло, — вмешалась девочка, чистившая раньше картошку, — директорша сказала, что если он и дальше будет так плохо вести себя, его отправят в советский дом, а там уж ему покажут!
— Там бьют железными прутьями по рукам.
— А здесь вас били? — спросила вдруг Кузнецова.
Дети замолкли, неуверенно поглядывая друг на друга.
— Ну что уж там, цыплята! Говорить так говорить. Ну, карты на стол! — добродушно подбадривал Леон.
— Били, — неохотно признался замурзанный косой мальчик. — Только не железными палками.
— И тарелок там не дают, из одной миски с собаками едят!
— Это тоже директорша сказала?
— И она и пан Чеслав. Они говорили, что отправят нас туда, если мы будем плохо себя вести.
— Ну вот, теперь сам посмотришь и убедишься, правда ли это. А здесь вам было хорошо?
Никто не ответил.
— Вы что же, всегда в этом сарае живете?
— Нет, зимой мы в кухне.
— И так целый день и сидите в сарае?
— Нет! — выскочила опять белокурая девчушка. — Только когда кто приезжает, мы сейчас же в сарай!
— Чтобы никто не увидел, — объяснил усач. — А посетителям говорят, что дети, мол, ушли на прогулку. Да кто сюда и заглядывал? Я вам правду скажу, дамочка, что если бы не я, так этих цыплят тут бы давно голодом заморили… Детский дом! Бардак, извиняюсь, они тут себе устроили, бардак, а не детский дом. Пьяны с утра до вечера, жрут, танцуют, патефон заводят, и так почти до утра… Зато спят потом до полудня, — так я тут хоть цыплят успею покормить чем бог послал. Так вот и бедуем…
— И вы никуда не жаловались, не сообщали?
— Э, кому жаловаться? Выгнали бы меня, только и всего. А что же с этими бедняжками будет? Так что, уж как придется… А если правду говорить, так просто крадешь, бывало, для них, что удастся, и все!
— Ведь посольство доставляло продукты?
— Доставляло, как же, доставляло… И Советы тоже давали, как же! Только разве на тридцать взрослых хулиганов напасешься? Да и то сказать, из посольства все больше вино и водку привозили, а нашим лучшего и не надо. Вон поглядите на ребят, в каких лохмотьях… Что было из одежи, они все на базаре меняли на всякую всячину. Оно и выходило, что разве я что раздобуду для детишек, а не то и перемерли бы. Потому у меня дома двое таких осталось, вот и жалко их. Взрослый мучится, так хоть может понять, что и как, а эти цыплята — за что? Вы только смотрите, как бы вас не обманули. Книг там, правда, никаких нет, а все-таки на складе еще кое-что осталось, не растащили бы напоследок. Пригодится малышам. — Он наклонился к Ядвиге и спросил полушепотом: — Правда это, дамочка, что их всех прогонят и другие порядки наведут?
— Правда.
— Вот и они то же самое говорили — ругались, страх! Ну, а мы не очень верили. Какие там другие порядки, думаем. Вон, когда вместо Лужняка Фиалковского назначили, тоже говорили, что все по-другому будет, а как было, так и осталось… Потому, надо вам знать, что эта наша директорша этому самому унтеру Лужняку сестрица будет. Как же, как же, родная сестра. Перед войной-то она, знаете, на легкий хлеб польстилась, ну, короче говоря, по рукам ходила, так что некоторые здесь ее и знать не хотели… Ну а теперь, когда вышло, что Лужняк, так сказать, жертва большевизма, так уж о ней этот адвокат Фиалковский позаботился, сюда ее устроил. Они тут все больше из полиции.
— Из полиции?
