Против ожидания, никакого существенного разноса от руководства не последовало, подполковник ограничился словесным втыком на месте боя. Оно и к лучшему, на ротного и так смотреть было тяжко. Связистам досталось – мама не горюй! Там выбило больше половины личного состава. В том числе и хохотунью Иришку, к которой Горячев испытывал сильную привязанность. Представляю себе его состояние сейчас… Не хотел бы я оказаться на его месте!
Когда по возвращении в расположение части я успел урвать чуток времени, чтобы пересечься с Ниночкой, даже она посочувствовала его горю. Как, однако, быстро разносятся слухи!
– Ты береги его… – осторожно трогает она меня рукой. – Он хороший, наши девчонки сейчас все ему сочувствуют. Ему, наверное, сейчас трудно очень.
От ее волос исходит какой-то пряный запах, и это меня отвлекает. Не сразу даже врубаюсь в смысл сказанных слов.
– Да… Мы стараемся. А тут еще и начштаба дивизии на него наехал…
– Что сделал? – удивляется девушка.
– Накричал. Разнос устроил, будто Горячев виноват в том, что немцы мост подорвали! Кто ж знал, что это их цель, думали, они в деревню попрут, ее готовились защищать. Там, если хочешь знать, ребята вообще на верную смерть шли – ничего у них против танков не было, одни ручные гранаты. Это у нас пушка да ПТР – а у них что?
– Так он бы подполковнику и объяснил!
– Объяснишь такому… станет он тебя слушать, как же! С горы – оно все виднее! Начальство!
А руки мои никак успокоиться не хотят, поглаживают осторожно девичье плечо. Она чуть отстраняется.
– Странный ты… Со стороны посмотреть – так сущий головорез! Недаром тебя народ сторонится. Говорят, что ты временами вообще голову теряешь, такой жестокий да резкий. Даже своего можешь так стукнуть!
– Бывает… – нехотя соглашаюсь с ней. – Иной раз и сам берегов не вижу, прямо-таки накатывает что-то непонятное… Но я же не всегда такой! И не со всеми!
Нина гладит меня по щеке:
– Я вижу… Сейчас-то ты совсем другой. Но ведь никто, кроме меня, этого не знает. И это плохо. Все думают – ты жестокий и черствый.
– Война… – не нахожу никакого иного объяснения.
– И здесь люди разными быть могут! – не соглашается она. – Не все же зачерствели!
– Не все. Но я в тылу немецком был. И видел там… словом, не могу я их теперь воспринимать как людей.
– Все равно! – упрямо качает головой девушка. – Нельзя же так! Война – она пройдет. И как ты будешь на других людей смотреть – снова врагов искать примешься?
– Там же не будет немцев!
– И ты станешь другим?
