— Если я правильно во всем разобрался, вы, так сказать, включили обратный отсчет, когда создали корпорацию и разослали агентов по разным эпохам, профессор, — продолжал объяснять Кельвин. — Взгляните на амплитуду развития, все действия «Хроноса», какими бы благими они ни были, любое наше вмешательство, даже самое малое, влечет за собой необратимые изменения, расширяющиеся в геометрической прогрессии. Как круги на воде от упавшего камня.
— Как круги на воде, — машинально повторил Свен, вспомнив дождливый день в заброшенном амбаре посреди английского поля.
Оторвавшись от распечатки, он посмотрел на закрытый ящик стола, в котором лежала голокамера со сделанной им записью Апокалипсиса. Перед затуманенным взором Нордлихта вновь на фоне алого неба поплыли бесчисленные армады военных кораблей, термоядерные ракеты, смертоносным градом падая с неба, утюжившие городские кварталы, превращая дома и людей в кружащееся на ветру полыхающее пепельное крошево. Выжженные всепланетным побоищем пустыни, выгребные ямы и братские могилы, доверху наполненные гниющими телами людей, разрушенные города и поселения. Снова боль, страдания, смерть. Неужели на этот раз по его вине?
— …Таким образом, финальная точка является уже как бы запрограммированной в пространстве и времени, и что бы мы теперь ни предпринимали, течением нас все равно вынесет к ней. Более того, любые новые вмешательства могут сделать только хуже. Профессор, вы меня слушаете? — Голос Кельвина доносился до него словно из другой Вселенной.
…Ядерные взрывы росли, словно споры ядовитых грибов в убыстренной съемке. Континенты крошились и разламывались, словно печенье, исчезали острова, с лица земли буквально стирали все живое. Последний кадр зловещей записи, теперь ставшей не чем иным, как пророчеством, целиком занимал циклопический гриб, отдаленно напоминающий ядерный, только еще более жуткий и явно порожденный энергией, во много раз превосходящей атомную.
— Мистер Нордлихт! Сэр, — чуть повысив голос, Кристофер осторожно потрогал его за плечо.
— Да-да, Крис, я тебя слушаю, — положив распечатку на стол, Свен нахмурился и усталым вздохом запустил руки в волосы. — Только хуже… Так что ты предлагаешь?
— Я надеялся, это вы мне ответите, профессор, — виновато ответил тот, потянувшись за распечаткой. — Я же простой аналитик, мое дело предоставлять факты.
— Хорошо, я понимаю, Кристофер. Оставь это пока у меня, — наконец, тяжелым взглядом безгранично уставшего человека посмотрев на помощника, сказал Нордлихт. — Мне нужно как следует обо всем этом подумать. Вы хорошо поработали, передай остальным мою личную благодарность, и продолжайте держать руку на пульсе. О любых новых изменениях докладывай сразу мне, в любое время.
— Хорошо, профессор, — сунув ручку в нагрудный карман рубашки, послушно кивнул Кристофер.
— Можешь идти, если что, я свяжусь с тобой.
Когда за Кристофером Кельвином закрылась дверь кабинета, оставшийся в одиночестве Нордлихт еще некоторое время смотрел на лежащий перед ним неизбежный приговор человечеству, созданный его собственными руками.
Итак, получалось, что все его усилия изменить мир, сделать его лучше, наоборот, толкают Вселенную к краю пропасти. Свен Нордлихт, профессор и изобретатель, ничем не отличался от кровавых тиранов прошлого, а может, был в тысячу раз хуже и страшнее. Ведь ни у Гитлера, ни у Наполеона, ни у Чингисхана не было в распоряжении такого могущественного и страшного оружия, которым, как оказалось, являлась его Машина.
Попытки Свена спасти семью ни к чему не привели, вместо этого он запустил чудовищный маховик разрушения, приближение финального аккорда которого было всего лишь вопросом времени.
Время.
Теперь Нордлихт ненавидел его всем сердцем. То, на что он столько лет возлагал надежды и лелеял хрупкую мечту о воссоединении с родителями, обернулось для изобретателя жестоким проклятьем. Чудовищной изощренной пыткой, на которую он сам себя и обрек.
Иметь в руках такое неописуемое могущество и быть при этом безвольным, связанным по рукам и ногам, без права на волю и собственное решение.
Чувствуя, как внутри начинает бушевать пожарище, в которое он сам охотно подбрасывал все новое и новое топливо из мыслей и переживаний, которыми упорно продолжал накручивать себя, Свен схватил лежащую на столе распечатку, принесенную Кристофером, и принялся остервенело рвать ее на тысячи мелких кусков.
Скомкав и запихав бумажные лохмотья в мусорное ведро, он вскочил из-за стола и, натянув куртку, выбежал из кабинета, устремившись к лифту, который, медленно тащась вниз с этажа на этаж, доставил его на подземную парковку. Ему хотелось убежать. Пойти вопреки системе. Хоть как-то противопоставить себя жесточайшей правде реальности, в которую он упорно не хотел верить. Не хотел ее принимать.
Да пошло оно все к такой-то матери!
Дойдя до своей «Шевроле Импала» с «правильной» посадкой,[64] он, заведя машину, некоторое время сидел, отрешенно вслушиваясь в монотонное урчание прогреваемого двигателя.
