Реквием полностью

Я иногда смотрю телепередачу «Последний день». Меня не покидает ощущение, что в этой передаче ведущий пытается прожить всю жизнь знаменитости как последний день. Мне довелось прожить несколько десятков совместных минут с Евгением Александровичем Навроцким в самый последний день его жизни. Я поднялся в отделение и вошел в палату. С Евгением Александровичем были его жена — Александра Федоровна, дочери Римма и Света.

Несмотря на то, что лицо Евгения Александровича было измождено длительной тяжелой болезнью, оно не было страдальческим. Поразили меня его глаза.

Взгляды уходящих в небытие в полном сознании бывают разными: от безнадежно потухших до затаенно озлобленных на остающихся в этом мире. От неуёмно тоскливых до сожалеющих о задуманном, но не сделанном. От покорно смирившихся с участью до бунтующих. От застывших в немом страхе перед ответом за земные грехи до покойного ожидания встречи с всевышним.

Взгляд Евгения Александровича не был потухшим, как и, подавно, озлобленным. Взгляд его был свободен от страха. Это был Женин взгляд. Глаза Жени были широко открытыми, добрыми, любопытными и чуть удивленными. Тяжелый его недуг выдавали лишь несколько замедленные движения уже западающих глазных яблок.

Там, в больничной палате, вдруг вспомнил моих односельчан, всегда собирающихся вместе, чтобы помочь в подготовке к свадьбам, крестинам, провожаниям и… похоронам. Гробы для умерших обоих моих родителей вызвался сделать Женя. Сделал бескорыстно, как это издавна заведено по установившейся православной традиции в нашем селе.

Увидев меня, Женя приподнялся. Ему подложили под спину подушку. В такие минуты, зная, что беседуешь со стоящим на пороге вечности, очень тягостно начать любой разговор. Но разговор начался неожиданно легко. До сих пор меня не покидает ощущение, что направление нашей беседы и её тон определил Женя.

Против всякой логики наш разговор перенес нас в далекое время, в наше детство. Женя в те годы уже выходил из детства, а я в это время входил в самый светлый и теплый мальчишеский период моей жизни. Не знаю, как Женя, но в больничной палате я потерял ощущение реальности. Мы оба, почему-то, синхронно, против, казалось бы, правил, очутились на Одае.

Глаза Жени оживились, в них отразились наши воспоминания. Два уже поживших человека вдруг вспомнили одно из красивейших мест нашего общего детства. В памяти воскресло пронзительно голубое небо, обрамленная изумрудом растительности, зеленоватая водная гладь, тугой и пронзительно чистый воздух, звуки и запахи, существовавшие только на Одае. Вспомнили, ежегодно углубляемое нашими руками, гуркало (яма, омут). Вспомнили наклонную вековую вербу, с развилки которой мы, после разбега по стволу, сначала взмывали вверх, а потом, вытянув руки перед головой, ласточкой уходили под воду. В те минуты общения с Женей, я казался себе немного сумасшедшим.

— О чем мы говорим?!

А меня несло дальше… Я рассказал Жене, как открыл подводную, вымытую водой, пещеру с воздушным куполом под корнями древней ракиты. Женя неожиданно заговорил довольно бодро:

— Я очень хорошо помню эту пещеру. Вдоль всего побережья было три или четыре таких подмыва с воздухом. Мы ловили там раков, попадалась и рыба.

После каждой произнесенной фразы Женя брал паузу. В какой-то момент я почувствовал, что мне надо уходить. Вокруг Жениных глаз, на побледневшем лбу, губах я больше ощутил, чем увидел накапливающуюся усталость. Сказав «До свидания», пожал его руку и ушел.

По словам Риммы, Евгений Александрович приободрился и приподнялся тогда последний раз в жизни. Это был последний всплеск его душевных и физических сил. Через какое-то время после моего ухода он бессильно откинулся в забытьи. Приподняться Женя больше не пытался.

На следующий день Жени не стало. Услышав о его кончине, мне стало не по себе. Я чувствовал себя виноватым. Женя потратил на меня последние силы! Зачем я вернул его туда, в безмятежное детство, где ему когда-то было удивительно хорошо? С этим, наверное, так больно и тяжело расставаться, зная, что это насовсем! Слишком велик контраст между миражом и реальной действительностью… А я не мог задержать его там, в его детстве! Машины времени еще не существует…

Совсем некстати вспомнились, неизвестно кому принадлежащие, мудрые слова:

— Никогда не возвращайся в город детства и не встречайся с первой любовью…

Всех ждет жестокое разочарование!

Тут же мелькает, как соломинка для утопающего, спасительный для меня, вопрос:

— А может, это необходимо было ему, Жене?