Она в замешательстве остановилась посреди комнаты. Еще несколько минут назад на душе было так радостно и легко. После спектакля Густав отвез ее на машине домой. Было решено, что она ляжет спать пораньше. Эти дни нужно побольше отдыхать, ведь предстоит премьера «Мадам Баттерфляй». Но стоя перед зеркалом и готовясь ко сну, напевая вполголоса одну из веселых мелодий, которых так много наслышалась во время посещений мюзик-холлов, она ощутила вдруг прилив горьких сомнений. Почему так настаивал Густав, чтоб она как можно скорей вернулась домой? Неужели куда-то торопился? И снежной лавиной накатились всякого рода подозрения и страхи. Сейчас все ее спасение заключается в том листке бумаги, словно он и в самом деле мог как-то повлиять на ее жизнь. Однако куда он подевался, этот акт о разводе? Ума не приложит, что сделала с ним. Она машинально огляделась и стала рыться в сумочке. Но нет, не в этой же он должен быть? В старой, давнишней. А где она, может быть, давным-давно вышедшая из моды и брошенная за ненадобностью сумочка? Скромная дешевая сумочка бедной провинциальной девушки… Что она сделала с ней? Куда могла выбросить? В какую-нибудь мусорную корзину в Берлине, Дрездене или черт знает в каком еще городе. И все же вряд ли она выбросила бы ее с бумагами, со всем прочим содержимым. Значит, где-то должна быть…
И принялась рыться в шкафах и комодах. Сбросила на пол чемоданы и коробки со шляпами. Сама не могла понять, зачем, чего ради ищет эту злосчастную бумажку, о существовании которой столько лет даже не вспоминала. Что она может изменить? Чем поможет? Никто ведь не просит у нее руки. Но даже если бы попросили, что можно доказать этой бумагой? Немцы с их врожденным педантизмом — черта, с которой ей удалось познакомиться поближе, относились с неодобрением к женщине, разрушившей семейные узы. Поэтому свидетельство о разводе не могло служить самой лучшей визитной карточкой. «Густав не немец, — подумала она, с ожесточением продолжая поиски. — И все же лучше доказать, что жизнь с Вырубовым не была обычной связью. Что была его законной женой».
Когда она повалилась в кресло, начинало светать. Здесь ее и застала Фреда, пришедшая приготовить ей ванну и приняться за уборку.
— Aber das ist unmöglich! — всплеснула она руками, увидев разбросанные по всей комнате вещи. — Вы что-то искали, госпожа Мария? — Но, посмотрев на нее более внимательно и заметив бледное от бессонницы лицо с темными кругами под глазами, забеспокоилась: — Что с вами, великий боже? Вчера ведь вернулись в таком хорошем настроении. Еще не успела уснуть и слышала шум машины. Оба были так веселы!..
— Все пропало, Фреда!
— Как это: пропало? — Заявление Марии привело Фреду в состояние крайней растерянности. — Осмелюсь заметить: в этом доме никогда ничего не пропадает. Значит, плохо искали. Следовало бы позвать меня.
— Ах, Фреда!.. Ничего-то ты не понимаешь…
— А что нужно понимать? Отлично понимаю, что, судя по вашему виду, всю ночь не сомкнули глаз, пытались найти какой-то пустячный предмет. Большую глупость трудно даже представить. А через несколько часов репетиция! Где это видано: вести себя как несмышленый ребенок? Немедленно идите в ванну. И спать. Спать. У вас всего три-четыре часа. Господи боже, придется дать успокоительное. Сколько живу, не могу такого припомнить. Потратить ночь на какие-то пустые поиски…
Успокоительное возымело свое действие, и через несколько часов Мария проснулась свежей и отдохнувшей. Ночные страхи исчезли. Чтоб, конечно, в подходящее время вернуться снова. А вдруг случится что-то такое, что отдалит от нее Густава, заставит его бросить ее? Любое его опоздание, любое продолжительное отсутствие становились поводом для душевных тревог и волнений.
И, как это часто случается, все словно бы нарочно оказывалось против нее. Приближался день премьеры. Репетиции становились все более нервными и утомительными. Густав в свою очередь подписал контракт с киностудией в Граце и теперь постоянно был в разъездах. Встречи становились все более редкими, короткими и казались уже не такими радужными, не такими безоблачными, как прежде. В машине, в концерте, за столиком в ресторане Мария все чаще замыкалась в себе, держалась настороженно, казалась хмурой и молчаливой.
— Выше голову, Мисси! — говорил ей Густав. — Понимаю твое недовольство. Не виделись целую неделю. Но вина не моя — прародительницы Евы, которая из-за своей неосмотрительности обрекла всех нас на необходимость зарабатывать в поте лица хлеб насущный. Но хлеб хлебом, моя цингарелла, а вот насчет денег… Вскоре они потребуются нам в большом количестве. Ты не задумывалась над этим?
— Я думаю о том, что выглядишь переутомленным. И опять очень бледный. Что ж касается денег… Меня они никогда особенно не привлекали.
— Когда их нет, отсутствие ощущается, и очень сильно.
Он взял руку Марии, прижал к своей щеке, но Мария легонько отняла ее.
— Густав, — проговорила она, разглаживая своим тонким белым пальцем почти невидимую складку на скатерти. — Я давно хочу поговорить с тобой об одном очень серьезном деле.
