— Неужели решил, что могу оставить тебя? Могу не вернуться?
Она рассмеялась чуть-чуть удивленно, чуть польщенно.
— Тебя ждут в театре.
— Прошу, Густав, устрой как-нибудь, чтоб оставили в покое. Скажи, еще не выздоровела, не в состоянии петь. Представляешь, не могу, и все.
— Странно, дала несколько представлений, а теперь заявляешь: не могу. Понимаешь ли, в какое положение опять меня ставишь?
— Откуда им знать, что я делала в Бухаресте?
— Мисси, что ты хочешь сделать с нами? — жалобно проговорил он. — До какой черты дойдет твоя наивность или упрямство?
— Не понимаю тебя, — она была искренне озабочена его отчаянным, загнанным видом. — Что значит этот тон?
— Неужели не понимаешь, что твое поведение могут расценить как прямой саботаж? А в этой стране саботаж сейчас карается очень, очень… — Он сжал челюсти и застыл.
— Хоть бы ты пощадил меня…
— Но я же ничего не решаю, Мисси, дорогая. Пойми, наконец, я также подчиняюсь их требованиям, как и все. Деваться некуда, такова правда жизни.
— Какая же я дура, какая дура! Почему не осталась в Вене? Пусть бы это и грозило возвращением в мюзик-холл.
— Опять! Ну сколько можно быть такой наивной? Что сейчас Вена, что Берлин? Как и Рим, как Париж, как многие другие города Европы?
Они замолчали. Вот тебе и радость встречи. Какой короткой она была! Мария оторвала лицо от стекла — она стояла у окна и выглядывала на пустую серую улицу.
— То, что происходит с нами, — просто страшно, Густав. Я так скучала по тебе! И почувствовала себя такой счастливой, когда увидела. И вот не можем сказать друг другу доброго слова. Ты даже не спросил, повидалась ли с матерью, была ли на могиле отца. Вместо этого ссоримся.
— Мы не ссоримся, Мисси. Это действительность, от которой ты пытаешься отвернуться, делая вид, что ничего не понимаешь. Прости меня! Я в самом деле упустил из виду… Но не знаю как… Ты ведь сама начала разговор, как дела здесь, и я просто не успел спросить…
— Да. Спросить хотя бы о том, что умер отец. В целом довольно еще молодой человек. Ладно, расскажу сама, без твоих расспросов. Был расстрелян немецким солдатом. И, может, его дочь или жена живут где-то здесь, рядом. Не исключено, что можем встретиться хоть на лестнице этого дома.
Густав окаменел. Лицо его покрылось синим налетом.
— Господи, Мисси! Он был партизаном? Сделал что-то против властей?
— Успокойся. Ничего он не сделал. Ничем не повредил рейху. Если не считать, что хотел украсть несколько кусков угля.
— Украсть?!
— Вот именно. Страшно, не правда ли? Теперь даже вообразить не можешь, с кем живешь! Еще бы! Всем вам здесь это просто непонятно! Уму непостижимо! А вот я его понимаю. Вынужден был так поступить, потому что нечем было согреть дом. А мама больна.
— Мисси! Ради бога, успокойся! Почему ты считаешь меня чудовищем? Неужели я ничего не способен понять? Наоборот… Еще помню конец прошлой войны… Мисси! Если хочешь знать, тогда я тоже крал уголь!
И посмотрел на нее внезапно просветлевшим лицом, словно вспомнил какое-то приятное событие из своей жизни.
— Только тогда никому и в голову не могло прийти считать это кражей. Ничего страшного в этом не видели.
— Ты прав. Поскольку не был расстрелян…
— Да, да. Понимаю. Прости меня.
Он присел рядом с ней на кушетке.
— Поверь, Мисси: я понимаю твою боль. Разделяю ее. Потому что люблю тебя. Очень люблю. Однако все мы сейчас живем как на вулкане. Никто не знает, что ждет завтра… Ты думала когда-нибудь о том, что меня могут мобилизовать и отправить на фронт?
— Те-е-ебя! — теперь уже ужаснулась она.
— Почему бы и нет?
— Но это же страшно, Густи. Ты прав, я не думала, что такое может случиться. Но может, да? Может?
— А-а, — устало махнул он рукой, словно все ему стало вдруг безразлично.
— Тебе угрожали этим? Да? — теперь она, кажется, начала кое-что понимать. — Но почему не сказал с самого начала?
— Зачем врать: пока еще даже не намекали. Но в любую минуту может случиться. Как и с любым другим на моем месте.
— Ладно, Густи, — сдалась она. — Больше ничему не буду противиться. И сразу же появлюсь в театре. Дай только бог, чтоб все это было на пользу.
Во время обеда Катюша со счастливым лицом сообщила:
— Ты знаешь, мамочка, Бригитта от нас уехала! Потому что пошла на фронт.
— На фронт?
Мария вопросительно посмотрела на Фреду, затем на Густава.
— На трудовой, — объяснил Густав. — Сейчас каждый обязан помогать фронту, — добавил он многозначительно.
— Понятно. Но как же быть с детьми?
— Как-нибудь управимся, фрау Мария, не беспокойтесь, — стала успокаивать ее Фреда. — Чем видеть перед собой эту лисью мордочку с вечно высматривающими что-то глазами, лучше…
— Но мы теперь уже большие, мама. Я даже сама научилась одеваться!
— О том, что надеваете чулки наизнанку, — обратилась к девочке Фреда, — пока помолчим. Но ничего. Понемногу привыкаем.
— А как будет с Гертрудой? Она тоже должна помогать фронту? — Мария пристально посмотрела на Густава.
— Ее освободили. Старуха.
— Так и хочется пожалеть, что не старуха и я…
