Оставалось несколько дней до Нового года, когда Густав пригласил ее на премьеру фильма. Стоял сырой, туманный декабрь. Клубы мороси висели вдоль коридоров серых улиц, путаясь в ветвях старых лип на Унтер-ден-Линден, на площади Тиргартен. Мария не очень хорошо себя чувствовала. Ее постоянно знобило, тело было слабым и разбитым. Порой наступали минуты, когда казалось, железными тисками обхватывает горло и нечем становится дышать. Идти на премьеру не хотелось, однако не стоило огорчать Густава, который в последние дни почему-то нервничал больше прежнего, так что ее начало беспокоить состояние его здоровья. Одевалась она почти машинально. Затем помогла одеться и ему. Раздраженный, взвинченный, он не находил то одно, то другое, а найдя нужную вещь, не знал, что с ней делать.
— Успокойся, Густав, возьми, наконец, себя в руки! — упрекнула его она. — Ведь это же не самая лучшая роль, которую тебе приходилось играть.
— Перестань! Сама не знаешь, что мелешь! Какая еще роль?
Ее слова, вместо того чтоб успокоить, еще больше раздражали его. И они в полном молчании вышли из дома, направившись к кинотеатру на Александерплац, где еще в студенческие годы Мария столько раз забывала все невзгоды, с упоением следя за незабываемой игрой Вилли Форста, радуясь и восхищаясь Эмилем Янингом и несравненной Марлен Дитрих в «Голубом ангеле».
Фильм оказался как раз таким, каким она и представляла. Слащавым, непритязательным, но вместе с тем отмеченным неприкрытой жестокостью. Обстановка в санатории была под стать казарменной, рассказы асов во время обеда и вечерних оргий отдавали кровью и насилием. Вот наконец и сцены бомбежек. Вспомнилась авторская ремарка относительно концентрационных лагерей. Наконец прибывает звезда, певица. Это еще те, первые кадры, которые были сняты с ее участием. Будь благословенна болезнь, спасшая ее тогда. Вплоть до нынешней минуты ей и в голову не приходило поинтересоваться, кто заменил ее, кому доверили роль… Летчик смотрит с балкона на певицу, и лицо его выражает изумление, смешанное с экстазом. Смутная фигура звезды удаляется в проеме двери санатория.
Но вот камера заскользила по рядам концертного зала, который постепенно из красного — фильм, она только теперь обратила внимание, ко всему и цветной — становится серым. Любимый цвет времени… В зале заняты все кресла. Медленно поднимается занавес — и Мария не может удержаться от крика. Густав хватает ее за руку, да так сильно, словно хочет ее сломать. Перед всей этой сворой затянутых в серое фашистов поет она, Мария! «Флория Тоска»! Но как, почему? Она же заболела, ее же не было больше на площадке?! Она не снималась в этих кадрах! Вообще не играла роли певицы! Да и в сценарии ни словом не упоминалось о «Тоске»! Когда же и где она снималась в этих кадрах? Вот оно что: Галлоне. Галлоне. Значит, все-таки предал. Эти кадры сняты несколько лет назад. Когда она согласилась на экранизацию «Тоски». Однако фильм почему-то — в самом деле, почему? — не закончили. Предал! Ее предал Галлоне! Кадры остались, и вот теперь их использовали…
Густав по-прежнему железной хваткой держал ее руку, она же чувствовала, что сердце вот-вот вырвется из груди. Или разорвется. Хоть бы разорвалось… И вновь почему-то стало не хватать дыхания.
