Неужели вернулся тот сердитый офицер? Но нет, на этот раз их больше — от оглушительных взрывов хохота даже что-то звенит в книжных шкафах. И вновь начало играть пианино. Мария поднялась. В конце концов, кто бы там ни был, люди здорово веселятся. Шум доносился из-за двери, которую она вначале не заметила. И осторожно взялась за ручку. В огромной комнате с ковром серебристого цвета на полу и шелковыми занавесками на высоких окнах танцевали друг с другом несколько военных, в то время как их товарищ бренчал на пианино знаменитый вальс:
Мария широко открыла дверь. Никто не обратил на нее внимания. Веселье было в самом разгаре. Она постояла какое-то время на пороге, с улыбкой глядя на неуклюжие движения парней. И вдруг, не отдавая себе отчета, не понимая, зачем и почему это делает, начала петь. Голос, ее сильный высокий голос резко взметнулся вверх без малейшего усилия, без капли напряжения, взметнулся ясный, теплый, пленительный, забившийся где-то под высоким лепным потолком, прорываясь сквозь открытую дверь, наполняя собой весь дом:
Солдаты так и застыли на своих местах, пораженные этим бурным всплеском. Пианино смолкло. Мария легким и вместе с тем величественным шагом Виолетты вышла на середину комнаты. Солдаты почтительно расступились, давая ей место. Властным жестом она велела пианисту продолжать. Застигнутый врасплох, он попытался подыграть ей, но стал сбиваться еще больше.
Прибежали, радостно хлопая в ладоши, Катюша и Александр, за ними с сияющим от счастья лицом Фреда. Мелкими шажками торопились старики — сторожа, охранники, мажордом и горничная, а может, всего лишь садовник и прачка в этом имении.
Первый ее послевоенный концерт был встречен аплодисментами, поздравлениями, радостным смехом. Фреда обняла ее:
— Славься пресвятая богородица! — прошептала она. — Голос живет. Более сильный и красивый, чем когда-либо. Ты была права. В Вену! Как можно скорей добраться до Вены. Начнем работать! Начнем жить, Мария!
Где еще видела она такую же картину разрухи и смерти? Был разрушен и Берлин, но в нем суетились люди, расчищали руины, искали затерявшихся детей, родственников. Было много солдат, военных машин. Жители вечно бежали куда-то по только им известным делам. Здесь же в первую минуту могло показаться, что вокруг царит только немая тишина и запустение, словно в… Да, да, словно в Гернике. Эти развалины, эти серые камни, эти узкие проходы между руинами казались навсегда застывшими. Но нет. Вот откуда-то из-за черных обожженных стен показались какие-то сгорбленные тени. Виден и силуэт спешащего им навстречу человека. Это советский солдат. Он останавливает машину, о чем-то говорит с шофером. С кузова «студебекера» Анатолий кричит ему что-то, и машина отправляется дальше.
— Господи! — в ужасе шепчет она. — Господи боже! Здесь был Цвингер. Сейчас камня на камне не осталось.
— Вы что-то сказали?
— Ничего. Просто так. Что-то вспомнила.
Машина мчится дальше. Мосты, прекрасные мосты через Эльбу всюду обвалились в воду. Не видно больше изящных очертаний церкви Фрауэнкирхе. На каком-то из перекрестков Мария снова вздрагивает. Взволнованно просит шофера остановить машину и торопливо сходит, почти падает из высокой кабины.
— В чем дело? — обеспокоенно говорит Анатолий и прыгает следом.
Они стоят перед разрушенной стеной, такой же, как и все вокруг. Это развалины когда-то большого, монументального здания. Мария смотрит, огорченно качая головой. Да. Покой и тишина, охватившие ее душу еще в то время, когда она была в библиотеке замка, ощущение, что все уже позади, кануло в неизвестность, словно дурной сон, было всего лишь иллюзией. Война сказывается на каждом шагу и долго еще будет преследовать своими ужасами человечество.
— Здесь был Дрезденский оперный театр, — говорит она слегка дрожащим голосом. — Здесь я первый раз в жизни вышла на сцену.
Она резко поворачивается и направляется к машине. На глаза выступили слезы — не хочется, чтоб их видел Анатолий. Чтоб не принял как укор.
Он молча постоял еще несколько мгновений словно перед гробом с земными останками человека, которого не знал лично, но о котором так много слышал. И это услышанное заставляет тебя сосредоточиться перед его прахом. Затем снова взобрался в кузов машины и постучал кулаком по крыше кабины.
— Поехали!
Руины Дрездена остались далеко позади, когда Мария спросила:
— Зачем нужно было это делать? Неужели так необходимо было разрушать все эти здания?
— Что? — не сразу понял шофер, на мгновение оторвав глаза от дороги.
— Я спросила, зачем нужно было разрушать Цвингер, театр, замок, мосты? Хотя нет, мосты — это понятно…
— Но ведь не мы же их разрушили! — сердито отозвался шофер. — Моя часть проходила как раз здесь, немного, может, правее.
— Тогда кто же все это разрушил? — Мария ничего не могла понять. — Фашисты, что ли?
