— У них других забот хватало, чтоб еще и этим заниматься. Хотя, наверно, разрушили бы, если б оставалось время. Подобную пакость совершила авиация союзников. Которая в любом случае не облегчила нам продвижения вперед.
— Но почему? Почему?
— Что вам сказать, госпожа, товарищ? Подумайте лучше сами. Образования, чтоб понять, наверное, хватает…
Шофер был еще нестарым человеком с суровым обветренным лицом, с жилистыми руками рабочего человека, почему-то очень темными, словно он всю жизнь добывал ими уголь. Как видно, всю войну провел за баранкой машины. И многое повидал. Мария не знала его, увидела впервые всего несколько часов назад, когда села рядом с ним в кабину. Зато старший лейтенант Анатолий, ехавший сейчас в кузове вместе с Фредой и детьми, был старым ее приятелем. Если можно назвать старым приятелем человека, с которым и виделась всего несколько дней… Однако за эти дни они столько концертов дали вместе! Предварительно, правда, попытавшись в меру сил настроить пианино, на котором он так скверно играл в первые минуты их знакомства.
Узнав, что Мария пробирается в Вену, он тут же предложил свои услуги. Однако удобный случай подвернулся только через несколько дней.
— Мария Николаевна! А Братислава вас не устроит? — ввалился он как-то утром и даже стал нетерпеливо перебирать ногами. — Я еду как раз туда!
— Господи, почему же нет? Вена совсем рядом. Но… — Мария встревожилась, увидев его волнение.
— Через десять минут должны быть готовы! Прошу вас. Не имею права задерживаться.
Прощание со стариками было кратким и беспорядочным. Фреда на ходу, спускаясь по лестнице, одевала Алекса. Катюша обулась уже в машине.
И вот они уже за пределами Германии. Эта страна осталась наконец позади. Можно было лишь порадоваться. Но чему, интересно, радоваться? Может, Вена лежит в таких же руинах, как и Дрезден? Но нет, не может быть. Не должно быть. Ах, сейчас все может быть! Только счастья уже никогда не будет. И нужно привыкать к этой мысли. Менее болезненными будут разочарования.
Однако Братислава встретила их спокойными ранними сумерками, с обычным оживлением на центральных улицах, с огнями фонарей, словно по команде загоревшихся как раз в те минуты, когда они въезжали в город. И еще: над городом царила спокойная, веселая уверенность — ведь жители не чувствовали за собой никакой вины, не то что берлинцы. Тут и там стихийно возникали митинги и демонстрации, смысла которых Мария не понимала. Братислава всегда напоминала Вену своей жизнерадостностью и экспансивностью. И то, что город не потерял столь милых сердцу качеств, вновь окрылило ее. Возродило надежды, что такою же осталась и Вена.
— Счастливо оставаться, Мария Николаевна! Приезжайте когда-нибудь и к нам, в Москву. Вот увидите — не пожалеете.
— Счастливого пути, Анатолий. Это было бы одним из величайших чудес в моей жизни.
— Будем надеяться, оно произойдет.
— Будем, Анатолий.
За освобождение Вены велись упорные бои. Окружающие город холмы помогали фашистам занять удобные позиции. Были раны на лице города, не зажили они и в сердцах людей.
Появление Марии вызвало луч нескрываемой радости на бледном и очень постаревшем лице фрау Ингеборг. Но уже в следующее мгновение взгляд ее погас, и глаза снова подернулись печалью. Она упала Марии на грудь и стала повторять сквозь слезы:
— Ах, фрау Мария, meine Liebling Frau Maria![62]
Мария и сама расплакалась на плече прежней хозяйки, чувствуя вместе с тем, как постепенно спадает с души то немыслимое напряжение, та бесконечная усталость, которыми она была охвачена последние месяцы, если не годы. И сейчас на нее нахлынуло благодатное тепло, покой, главное же — мысль о том, что она снова в этом доме, о котором так часто мечтала, который часто видела во сне.
Однако по мере того, как мгновения бежали, а рыдания фрау Инге не утихали, ощущение это стало постепенно терять свою сладость. Поведение хозяйки не имело ничего общего с обычным волнением встречи. Слезы ее становились все сильнее, а слова более путанны.
— О-о, дорогая фрау Мария! Будь благословенна пресвятая богородица, что хоть тебя вижу живой и невредимой. Ведь ты всегда была мне дочерью. Всегда. И сейчас, когда у меня никого уже нет на белом свете…
Сердце Марии замерло от тяжелого предчувствия.
— Берти? — испуганно спросила она, думая в то же время и о Густаве. — Что-то с Берти, фрау Инге?
— Ох, дорогая моя фрау Мария! О-о-ох! Дорогой мой Берти покинул меня. Навсегда. Зачем мне теперь жить? Кому я нужна на этой земле?
— Но что случилось? Во имя бога, фрау Инге, не нужно так отчаиваться. Может, есть еще надежда…
— Никаких надежд, дорогая. Никаких надежд. Мой дорогой Берти, любимый мой сыночек, уже несколько месяцев лежит в земле. И хоть бы еще знать, в каком месте…
Мария давно не имела сведений о бывшей своей хозяйке. Знала только, что Роберт, согласно однажды принятому решению матери, стал врачом. Оставалось только реализовать вторую часть плана: открыть санаторий в горах.
