И в это мгновение ей привиделось, что умирает не несчастная Чио-Чио-Сан, не эта страдалица расстается со своим ребенком, а она сама. Это она расстается с Алексом и Катюшей, которых должны увезти далеко за море… И сейчас Мария сидит в уборной, охваченная давящей, настороженной тишиной. Густав вышел куда-то с приятелями. Замышляет постановку нового фильма, в котором предложил роль и ей. На этот раз она с удовольствием поработает с ним. Если только сможет. Поскольку с каждым днем все явственнее ощущает, что силы покидают ее. Она страшно устала. Эти гастроли, ох как они утомляют. Цюрих и Женева, Париж и Милан, Рим и Ницца, Палермо и Висбаден, и опять «Ла Скала» в Милане, и опять возвращение в Вену. Жизнь, полная блеска и волшебства, но вместе с тем и изнуряющего труда. Все чаще она испытывает необходимость отдохнуть, провести день-другой в постели, чтоб восстановить силы. Теперь уже не выкроишь время на прогулки по окрестностям Вены, на вылазки в маленькие трактиры, расположенные в пригородном лесу. Хотя Густав и неизменно рядом с ней. Тот же добрый, ласковый Густав, в какого она влюбилась когда-то.
Пришла наконец весточка от Ляли. Письмо, исколесившее много городов, прежде чем попасть к ней. На нем было бесчисленное количество штемпелей и марок самых разных стран.
«Слава богу, бури, пронесшиеся над нашими головами, оставили нас в живых, — писала Ляля. — Мы обе здоровы, и я, и мама. Муська, Муська, можешь не поверить, но мы даже расплакались, когда услышали твой голос по радио. Случайно поймали Вену и услышали. Я сразу узнала тебя. И поняла, что осталась в живых. Мама живет не со мной, но я знаю, что все у нее в порядке, главное же — здорова и довольна жизнью. Представляешь себе — я тоже начинаю видеть вещи в розовом свете. Возможно, пригласят в труппу здешнего театра оперетты».
«Ляля верна себе. Что значит: начинает видеть вещи в розовом свете? А в каком другом всегда их видела? Может, лишь тогда, во время войны, когда погиб парень, которого любила?»
Фреда заботливо и слегка встревоженно помогла ей снять богатое кимоно.
— Приляг на минутку, — посоветовала она. — Отдохнешь, и пойдем домой.
— Нет, спасибо. Посижу здесь. Дай халат.
Было страшно: вдруг приляжет, а потом не будет сил встать? Внутреннее напряжение все не оставляло ее. Может, выпить кофе? Она словно уловила ноздрями его густой, горьковатый аромат. И вдруг вспомнила того послевоенного посетителя, который оставил у нее в уборной целый мешок продуктов, среди которых был и столь редкий по тем временам кофе. Влад Друмя, пришедший внезапно из ее детства. Парень, который, как и она, бегал по шоссе, ведущему в Иванков. Как он сказал тогда? «Приезжайте домой, Мария Николаевна. Скоро построим оперный театр. Вот увидите».
Уже не первый раз она думала над этими словами. Вспоминала вдруг в поездах, везущих ее в столицы со столь знакомыми вокзалами, гостиницами и сценами. Смотрела на виноградники на холмах и дорогу, бегущую мимо них, поросшую тополями, и вот уже нет Бургундии, по которой, оставив позади границу со Швейцарией, поезд мчит ее в сторону Парижа. Есть низина где-то в районе Корнешть, а вскоре покажутся обшарпанные склады вокзала Вистерничень. С перрона Большого вокзала ей приветственно машет рукой Ляля. Потом пролетка извозчика тащится вверх по Александровской. И запах цветущих лип — он будет нестись вслед за ними точно воображаемый шлейф, когда пролетка будет пробегать вдоль низких бедных домиков.
Но в действительности все совсем не так. Нет больше этих низеньких, маленьких домов, нет улицы, которая поднимается вверх от вокзала, нет, наверное, и самого вокзала. И может, только липам, с их опьяняющими во время цветения ароматами, удалось устоять и выжить.
