Мария осталась недвижимой в кресле, только устремила взгляд к двери. Она была скорее заинтригована, нежели озабочена. В голове, правда, промелькнула страница местной газетенки из числа тех, что постоянно меняют лицо и окраску. Совсем недавно в ней упоминалось о том проклятом фильме Густава. Неужели еще что-то подстроили?
Вошел молодой советский офицер в красивой парадной форме, но одновременно с большим рюкзаком в руках, который офицер поторопился опустить на пол у двери. Человек, который приходит тебя арестовать, вряд ли будет выполнять задание, неся в руках такой груз.
— Прошу меня простить, от всего сердца. Знаю, что ввалился вот так, непрошенно, — начал он, явно обескураженный. — Но завтра мы уезжаем, и это значит… Я же так давно хотел повидаться с вами. Сказать вам.
— Садитесь, прошу вас, — проговорила Мария.
И вдруг едва не потеряла сознание. Когда поняла, что офицер обращается к ней на ее родном языке, на том милом, сладком языке, звуки которого ей столько лет не приходилось слышать. Ответила она также по-молдавски.
— Кто вы? — все еще не веря себе, спросила она.
— Простите, не представился. Меня зовут Влад Друмя.
— Друмя? Какое красивое имя! Но не это меня удивляет. Мы говорим на одном и том же языке.
— А как же! Именно поэтому так хотелось вас увидеть. Я из Кишинева. Вырос почти на той же улице, что и вы.
— Господи! Это правда?
— Уверяю вас. Хотя в то время встретиться, конечно, не могли. Когда уехали из Кишинева, я еще играл в цурки у Иванкова.
Мария не знала или, может, забыла, что означает слово «цурка». Но Иванков…
— Рос в годы, когда ваша слава докатилась и до нас. И вырос в атмосфере восхищения, любви к вам. Точнее сказать, почтения, которое испытывали к вам все до одного жителя нижних кварталов города.
— Это немыслимо! Значит, местом ваших игр тоже был Иванков?
— Точно. Тем более что жил почти рядом с ним. Наш двор находился по соседству с Красной мельницей. Вы еще помните эту мельницу?
— Как же не помнить? Разве можно все это забыть?
— Видел ваши снимки на афишах. И сразу же узнал. Ведь смотрел фильмы с вашим участием. И пошел на спектакль…
— И все же не понимаю…
— Я был и на «Травиате», однако прийти сюда не осмелился. Но завтра уезжаем, и вот…
— Нет, я не об этом. Как вы стали офицером? Парень с нашей окраины? Ах, да, простите… Освобождение. И все же, как вам удалось получить образование?
— Образование приходило к нам во время войны, доамна, това… Разрешите, я буду называть вас Мария Николаевна?
— Ради бога. Ко мне уже так обращались. Моего отца звали Николаем. Он умер. Да. Хотя откуда вам знать об этом?
— Искренне сочувствую. Много людей погибло. Скольких товарищей пришлось потерять мне! Не можете даже представить. Но все-таки сюда дошли… А завтра уезжаем на родину. Наконец-то домой!
— Завтра? Домой?..
Прежний блеск в глазах Марии погас. Она задумалась. Фреда, полностью успокоившаяся, хоть и не понявшая ни слова, проскользнула в дверь.
— Пришел проститься. Извините.
Этот парень, этот Влад Друмя, ребенок, выросший у Иванкова, смутился оттого, что она умолкла.
— Спасибо тебе. Большое спасибо. Даже не можешь понять, как я тебе благодарна. Все это кажется чудесным сном…
— Для меня тем более. Представляете, что будет с кишиневскими друзьями, когда начну рассказывать! — И грустно добавил: — Если только застану в живых.
— Спасибо! Спасибо тебе! И какой ты счастливый! Возвращаешься…
Офицер тоже на мгновение задумался. Потом решился:
— Возвращайтесь и вы, Мария Николаевна!
— Я?!
— Почему бы и нет? У нас ставятся те же оперы, что и здесь. Уверяю вас. Когда учился в офицерской школе в одном из приволжских городов, успел посмотреть столько спектаклей! И «Чио-Чио-Сан», и «Женитьбу Фигаро». «Кармен» тоже видел. Но уверяю вас, вы пели сегодня лучше всех артистов, которых мне когда-либо приходилось слушать…
— Ты галантен, как и подобает молодому офицеру. Сейчас, когда кончилась война, безусловно, приеду. Но где смогу там петь? Ты же знаешь, в Кишиневе нет оперного театра. И вообще…
— Построим. Уверяю вас. Будет у нас театр! И оперный тоже!
Мария грустно улыбнулась.
— Насколько мне известно, город полностью разрушен.
— Да. — Лицо юноши потемнело. — Родители мне писали. Что ж, построим новый. Это так же точно, как то, что вы видите меня, а я — вас.
— Помоги вам бог…
— А вот насчет бога…
— Да, да. Просто так говорится. Что ж касается возвращения… Можешь не поверить, Влад… Я могу называть тебя Влад?
— О-о! Конечно, Мария Николаевна!
— Да, Влад. Можешь не поверить, но я столько раз мечтала о том дне, когда вернусь наконец домой… А если б еще можно было и петь… Поверь, это было бы для меня самым большим счастьем.
— Можно будет петь, Мария Николаевна. Даже не сомневайтесь! Но еще раз благодарю вас. Не могу выразить, как я счастлив… Расскажу всему Кишиневу…
Мария побледнела.
— Маме, расскажи моей маме, — прошептала она.
— Обязательно! И еще раз повторяю: приезжайте домой. А театр мы построим, не сомневайтесь!
Мария проводила его до дверей.
