Войдя в дом Сарры и Аминадава с двумя мешками овощей и фруктов, он нашел их в страшном волнении. Они пытались успокоить сына Оведа, который пошел утром в гимназию «Герцлия» и увидел там людей, собирающихся группами и перешептывающихся, затем принесли тело, завернутое в одеяла, и положили во дворе. Овед испуганно путался в ногах взрослых и увидел учителя Хаима Бреннера, исколотого ножами, с закрытыми глазами, на одеяле, и борода его слиплась от крови. Овед вернулся домой и целый день его рвало. Он жалобно подвывал и не отвечал на обращения к нему.
– Ну, ясно, это погром, – сказал Эфраим, – арабы пытаются сделать с нами то, что делали украинцы и русские.
В тот год евреи в Эрец-Исраэль начали собирать оружие и организовывать самооборону. Старших гимназистов привели к клятве в ночные часы, положив пистолет на Танах. В мошавах крестьяне сами несли охрану, уволив арабских охранников.
В 1929 году, когда грянул второй погром, шестнадцатилетний Овед уже командовал отделением «Хаганы» и ночами не спал дома, а занимал позиции в домах в конце улицы Яркой, напротив мечети Хасан-Бек, на границе с Яффо. Тогда и произошел случай, когда араб, продающий лед, набросился на извозчика-еврея и начал колоть его штыком. Овед, увидевший это из окна, направил на араба пистолет и убил его. Вернувшись к утру домой, не мог уснуть, но его на этот раз не рвало. Мама позвала его обедать, и он ел, как обычно, в то время как младший брат его, пятнадцатилетний Эликум, чистил его пистолет и увидел, что ствол задымлен.
– Ты стрелял ночью? – удивленно спросил он брата.
– Делай свою работу и не задавай вопросов, – сделал ему выговор Овед. Секретность была главным принципом в «Хагане». Даже Сарра и Аминадав не задавали первенцу своему вопросов.
Овед был талантливым и хватающим все на лету юношей. В гимназию его определили, когда ему еще не было шести лет, потому закончил он ее в семнадцать с половиной, и в 1930 родители послали его в Иерусалим в юридический колледж.
Сарра и Аминадав управляли двумя фабриками: одна выпускала кирпичи и строительные блоки, другая – текстиль. Ясно им было, что из двух сыновей именно Овед может продолжить их дело, был он деловым, прилежным и упорным в любом деле, за которое брался. С Эликумом же постоянно возникали проблемы. Не то, чтобы, не дай Бог, был слабоумным. Наоборот, читал много книг, посещал спектакли и концерты, но абсолютно не был целеустремленным. Учился плохо. Оценки были позорно низкими. К делам не был приспособлен. Сарра обращалась с ним жестко, укоряя, что заработанные семьей деньги тратятся на учителей, натаскивающих его по разным предметам в дни каникул, чтобы он смог пройти экзамены. У Аминадава же не было времени возиться с сыном, и тот за это ценил его.
Только Эфраим любил Эликума и тайком давал ему карманные деньга, чтобы тот смог купить себе книга и пластинки. На эти же деньги Эликум совершал путешествия по стране, исчезал из дома и возвращался через неделю, а то и две, ничего не говоря родителям. Сарра выговаривала отцу, что он балует своего неудачливого внучка, а Эфраим говорил ей:
– Ты занимайся Оведом, он-то гарантирует успех, и деньги в него вкладываются не зря, а мне оставь Эликума, он абсолютный неудачник, и я беру риск на себя. Тебе что, не все равно?
В течение трех лет Овед закончил учебу и получил диплом юриста. И не только это, но нашел себе девушку по имени Рахель из семьи Кордоверо, богатой и уважаемой семьи сефардов, владеющей целым кварталом домов в Иерусалиме и землями вокруг Тверии, на востоке от Тель-Авива и на горе Кнаан. Отец ее был известным адвокатом, специалистом по вопросам табу. Дядя ее был судьей.
В 1934 году состоялась свадьба Оведа и Рахели в Иерусалиме. Семьи Бен-Цион и Абрамсон сняли номера в гостинице «Варшавская» на три дня, чтобы присутствовать на свадебной церемонии и познакомиться с семьей Кордоверо.
Ривка сшила себе специально платье к свадьбе внука, а Эфраим надел костюм, купленный им в Европе двадцать два года назад. Портной из Реховота подогнал его к расширившейся за эти годы фигуре клиента, а после утюжки не было и видно старых швов.
И все же они выглядели бедняками и простаками, нарядившимися на один день в сравнении с роскошью и статусом членов семьи Кордоверо.
Сефардские евреи Иерусалима совсем не походили на сефардов, небольшое число которых проживало в мошавах и Тель-Авиве. Не только тем, что дома их были обставлены европейской мебелью в стиле девятнадцатого века, полы застелены персидскими коврами, полки, обшитые перламутром, серебряными и золотыми нитями, заставлены медной посудой из Дамаска, но тем, что их выделяло некое благообразие, несомое ими из древности, точнее, некая смесь благообразия известных уверенных в себе раввинов и благолепия больших купцов и торговцев из городов бывшей России и Кавказа, хотя, естественно, сефарды русскими не были, но Эфраиму казались не менее экзотичными, и он явно подозревал их в близкой принадлежности к арабам, или туркам, или другим экзотическим существам Востока.
