Именно поэтому он пригласил Мешулама Агалили в один из вечером к себе в палатку послушать пластинки. У Мешулама не было никаких семейных обязательств, ибо развелся с женой (второй), а детей посещал в послеобеденные часы, играя с ними на траве у детского дома, как и полагалось, два часа, до ужина. Потому и пришел Мешулам в палатку к Эликуму, взглянул на граммофон и сказал:
– Эту вещь следовало бы тебе поставить в комнате культурных мероприятий, чтобы все товарищи могли слушать. А пока посмотрим, что у тебя есть, поставь какую-нибудь хорошую пластинку.
Эликум испугался:
– В комнату культурных мероприятий? Но там же читают газеты и беседуют. Там невозможно слушать музыку.
– А как же ты хочешь приобщить товарищей к другим удовольствиям, если не попробуешь? Кроме того, в принципе, нет у тебя права держать имущество, прибор какой или машину, которые недоступны остальным товарищам… Бюджет явно недостаточен. Но пока посмотрим, что у тебя есть, поставь что-нибудь хорошее.
Эликум поставил Токкату и фугу Баха, исполняемую оркестром под управлением Стоковского, и начал накручивать ручку.
– Скажу я тебе, Мешулам, – размышлял он вслух, – если ты уже решил, что нет у меня права, может, следует спросить товарищей. Может, они вообще не хотят этого в комнате культурных мероприятий?
Когда грянули первые звуки Баха, лицо Мешулам искривилось и он воскликнул в испуге:
– Прекрати это… нет у тебя чего-либо народного, песен или танцев?
Эликум сказал, что нет у него, и почти вздохнул с облегчением, но Мешулам сказал, что хорошие пластинки можно купить за деньги из культурного бюджета. Это не столь дорого. Главное, это граммофон, и он поднимет этот вопрос на собрании.
Тут же они погрузились в дела программы, но в ту ночь Эликум не очень-то вникал в идеи. Сердце его предвещало неприятное и тяжкое.
Спустя несколько месяцев, когда граммофон все еще стоял на месте в палатке, ибо Мешулам Агалили был человеком забывчивым и рассеянным, сосредоточенным, главным образом, на общих идеях, прибыла в кибуц первая группа юношей и девушек из Германии, родители которых оставались в Берлине, Франкфурте и других местах, чтобы спасти то, что еще можно спасти от нацистов, пришедших к власти, но детей они отправили в Эрец-Исраэль, чтобы затем к ним присоединиться. Среди прибывших была девушка по имени Лизель, привезшая с собой скрипку. Увидев скрипку, Эликум погрузился в невероятные фантазии: вот он возвращается с поля, моется в душевой, идет в столовую, а там Лизель сидит за столом и хранит для него место рядом с собой, и он садится и готовит салат для двоих, наливает ей в тарелку половником суп. Она ест, а он шепчет ей на ухо, спрашивая, насколько она продвинулась в игре на скрипке, а она улыбается и не отвечает. Но когда они приходят в палатку, она извлекает скрипку из футляра и как ошеломленный внезапным ударом грома он слушает «Чакону» Баха. Всю ночь он слушает ее игру, а под утро гладит ее волосы и она обещает ему прийти ночью, каждую ночь.
Эликум следил за Лизель в течение многих недель, видел ее каждый вечер в столовой, сидящей среди юношей и девушек, приехавших из Германии. А после еды она вставала и уходила с ними в дом, где они жили, рядом со школой. Раз Лизель работала в кухне, другой раз разносила кастрюли с супом по столам. Когда она поставила кастрюлю на стол перед Эликумом, он сказал:
– Спасибо.
Она взглянула на него с удивлением и продолжила свою работу. В ту ночь в душе у него созрело решение, но понадобилась неделя, чтобы ее осуществить, ибо в эти дни он был простужен. Ровно через неделю он быстро поужинал и вышел, заняв место у выхода. Увидел Лизель, которая шла к выходу, разговаривая с подругой. Эликум шагнул к ним неожиданно, как солдат, вышедший из строя, напугав девушек, но не смутился и сказал Лизель:
– Можно мне с тобой поговорить?
– Только со мной? – спросила Лизель. – Или подруга моя может присутствовать?
– Только с тобой.
– Извини, – сказала Лизель подруге. – Где мы будем разговаривать?
Несмотря на то, что Эликум был поражен и счастлив успеху, невозможно было не удивиться легкости, с которой была захвачена крепость, до того, что в душе Эликума возникли подозрения по поводу нравственности германской молодежи, но не было у него времени обмыслить это основательно, ибо Лизель тут же спросила:
– Хочешь прогуляться туда?
И она указала на дорогу, ведущую в плантации.
Когда он понял, что идет по спуску холма, Лизель говорила без умолку:
– Странные вы люди в Эрец-Исраэль… Или это только киббуцники? Я еще не знакома с Тель-Авивом. Но в кибуце это очень странно. Юноши невероятны стыдливы или они просто нас боятся, потому что мы из Европы. Я не знаю… Не обращаются к нам, не ищут с нами никакой связи. Вот старики – настоящие бесы, норовят сунуть руки под платье, готовы на любые авантюры, прямо профессиональные донжуаны. Как ты объясняешь это?
Эликум сначала решил дознаться, заметила ли его Лизель раньше.
– Это я тебе сказал спасибо, когда ты подавала в столовой.
