Точно так же, как он ожидал пол года после победы 1967, и только после этого посетил родину праотцев, Эйби Кордо на этот раз ждал пол го да после провала 1973 и только после этого покинул страну праотцев и вернулся в галут. И почему он решил нас оставить? Слово Эйби Кордо:
– Слушай, Ури, скажу тебе очень важную вещь. Основой всей жизни является гармония. День и ночь. Свет и тьма. Богатые и бедные. Мужчины и женщины. Это, в общем, простая истина. И если гармония рушится, нет смысла в жизни.
Теперь давай взглянем на то, что произошло у вас в Эрец-Исраэль. Внезапно рухнула гармония в тот миг, когда три тысячи пятьсот молодых людей погибло. Это страшная катастрофа для семей, ужасная беда. Если это случается с китайцами или даже с французами, так что? У них миллионы людей и по статистике как бы и ничего не случилось.
У вас же это по-иному. В тот момент, когда не хватает трех тысяч пятисот молодых людей, возникает избыток женщин, у которых нет шансов выйти замуж, как это было раньше. А лучший покупатель модной одежды это молодая женщина, которая недавно вышла замуж. Или женщина, муж которой хорошо зарабатывает. Откуда сейчас будут свадьбы? И кто в ближайшее время здесь будет хорошо зарабатывать? Потому мое дело здесь провалилось, и это на несколько долгих лет, и я вынужден сложить чемоданы и убраться отсюда.
Но вовсе не это главное. Главное то, что я тебе раньше сказал о гармонии. Избыток женщин плох тем, что мужчине не надо бегать, ухаживать за женщиной. Спрос на него велик, и он становится наглым, и нет в нем уважения к ней. Он сразу приступает к делу, сбрасывает трусы и толкает девушку в постель. Я не могу жить в таком месте. Есть минимум вещей в жизни, от которых я не могу отказаться. Вот и всё, и с большим огорчением, поверь мне, с разбитым сердцем я возвращаюсь туда.
– Дядя Авраам, – сказал Ури, который как в минуту молчания выслушивал этот поучительный урок, – скажи мне, знаешь ли ты, какой банк в Швейцарии хорош, чтобы я мог, не боясь, положить туда некоторую сумму денег?
Дядя Авраам обещал провернуть это дело наилучшим образом и спросил Ури, не желает ли он вложить немного денег в дома модной одежды в Лондоне, Париже и Мюнхене.
На это Ури ответил, что подумает. Но пока еще не решил.
Шестьдесят было Оведу, когда грянула война, и он не смог уже в ней участвовать. В течение всего октября он использовал все свои связи, звонил штабным офицерам, командирам корпусов, получал сердитые ответы от секретарш и адъютантов, пока однажды кто-то не успокоил его, рассказав, что видел Ури на юге, и тот в целости и сохранности. Позднее домой позвонил сам Ури и рассказал, что излечился от легкого ранения и вернулся в свою часть. Рахель и Овед носились на машине между военными госпиталями, ибо были уверены, что Ури лежит в одном из них. Пока не выяснилось, что он им не лгал, ибо приехал к ним в Иерусалим на один день, стоя, как говорится, на собственных ногах, худой и загорелый. Рахель заплакала навзрыд, а Овед гладил лицо сына, как слепой, который хочет убедиться, что его не обманывают. Спал Ури четырнадцать часов, а родители ворочались в постели и Овед выговаривал Рахели:
– Чего ты не спишь, Рахель? Ведь дом наш сейчас полная чаша!
– Сейчас да, но какой страшный месяц был у нас?
– Прошел, – сказал Овед, – и надо все забыть. Подумай, что произошло в других семьях. Бог нас миловал.
– Чего ты вдруг упомянул имя Бога? В нашей семье пало четверо.
– Не знаю. Само собой вырвалось, – оправдывался Овед, включил лампу и зажег сигарету, – может, выпьем кофе?
Кофе, кебаб и шашлык, кубэ и соленья, виски и французский коньяк, горячие питы с хумусом, стейки из баранины на углях, бутылки вина – все это было выставлено в гостиной летнего дома, во дворе, в «руинах», на траве, все это ожидало гостей, приглашенных на встречу весной 1974 года.
Встречу эту можно было организовать и раньше, но сердце подсказывало Оведу, что следует подождать Во-первых те из друзей, которые потеряли сына или брата, быть может, и не придут вовсе.
А у тех, кто вышел из войны более или менее уцелевшим, нет охоты к встречам в эти дни. Многие из его друзей-офицеров упоминались в газетах по именам и званиям, и газеты обрушивали на них ушаты холодной воды. Критика их была горше полыни. А те, кому повезло, и упомянуты не были, боялись прийти, чтобы не сказали им в лицо, что лишь случай не привел их на страницы газет.
Да и так ясно было Оведу, что встреча не будет слишком радостной, какой она была в честь прадеда Эфраима, и не будут заставлять присутствующих рассказывать всякие истории о мужестве военных лет. Одного желал Овед, чтобы не пресеклась и так тонкая и едва не прерывающаяся нить традиции, благодаря которой можно было притвориться, что можно опять наладить связи тех ушедших чудесных дней между людьми.
