Что-то дернуло ее за юбку, и она посмотрела вниз. Скрюченная кисть руки вцепилась в испачканный кровью подол. Юноша лет двадцати лежал у ее ног; плечи его дрожали от усилия, которое ему потребовалось, чтобы понять руку. Его запавшие щеки и глаза напоминали ямы в глухих сумерках. Карла смотрела, узнавая по множеству мелких признаков уходящую жизнь, и черная дыра его рта шевелилась, не издавая ни звука. У нее сжалось горло, Карла попыталась проглотить комок, но не смогла. Она заметила багровые полосы, синее пятно мух, торчащее на худом выпяченном животе. Карла зажмурила глаза, сдерживая слезы. Она отвернулась. Она отвернулась от незнакомого юноши, который никогда уже не обнимет любимую, который никогда уже не вдохнет утренний воздух, который, умирая здесь, в зловонной темноте, лишит мир всего, что он мог бы ему дать. Карла заморгала. Сквозь радужную завесу она видела свой путь через площадь. В туманной дымке слез он казался совсем близким. Мария Филермская простит ее. Она, та, которая видела, как Ее Сын встретил конец на Лысой горе. Скрюченная рука снова дернула ее, а Карла беззвучно молила, чтобы юноша освободил ее от ее обязанностей. Она сделала шаг в сторону площади. Это же совсем близко. И разве осталась еще та цена страха, которую она до сих пор не уплатила?
Она почувствовала, как упала рука, и на миг ощутила себя свободной. Затем, сгорая от стыда, поняла, что это упала не рука, а она сама. Юноша тянулся к ней не за помощью, а чтобы спасти ее, вырвать ее из забвения, в какое канула сейчас ее душа. И Карла вернулась назад, отчаявшаяся, утерла глаза рукавом, чтобы прояснился взгляд; она опустилась на колени рядом с юношей и увидела, что уже слишком поздно, что он уже ушел. Мельчайшие отблески света исчезли из его мягких карих глаз, рот был раскрыт в неслышном крике, грудь, когда Карла дотронулась до него, оказалась холодной и неподвижной. Даже выпуклые багровые рубцы лишились своего блеска. Оставшийся без друзей и имени, покинутый всеми, принял он смерть, ему отказали даже в такой малости, как прощальный взгляд незнакомого человека. Неужели и Тангейзер ушел так же? И Орланду, ее сын, которого она не знала и никогда не пыталась вернуть? Карла не могла в это поверить. Не могла, то есть не могла вынести этой мысли. Она закрыла карие глаза и разинутый рот, она держала руками холодеющее лицо юноши и рыдала в багровых сумерках, ощущая, что не в силах даже молиться.
Чьи-то руки взяли ее сзади за плечи и подняли на ноги, прижали ее лицо к покрытому черной рясой плечу. Руки обнимали ее, она прижималась к груди с нашитым на нее восьмиугольным крестом и рыдала, как потерявшийся, брошенный ребенок. Она плакала так, как не плакала никогда в жизни. Тысячи скорбей разрывали ее: по безымянному юноше у ее ног и по всем, похожим на него, по Тангейзеру и Орланду, живы они или же нет, по отцу, которому она разбила сердце, честь которого запятнала, по любви, которую она знала и потеряла, потому что она никогда не жила любя, и тосковала по такой жизни сильнее, чем по чему-либо еще.
Она немного отдышалась и подняла глаза. Это был Лазаро, умудренный, сам измученный до предела; скорбь в его глазах была такой же бесконечной, как и ее собственная, но в своем великодушном сердце он отыскал для нее улыбку, полную безграничной доброты.
— Если подняться вверх по лестнице, — сказал он, кивая на лестничный пролет, — там будет маленькая комната с койкой. Койка узкая и жесткая, но обещаю, вам она покажется мягкой, как облако. Поднимитесь туда и отдохните.
Карла отошла на шаг и утерла лицо. Она не сводила глаз с мертвого юноши.
— Я предала его, — сказала она.
Лазаро снова притянул ее к себе.
— Святой Петр предал нашего Господа три раза подряд. Но это не помешало ему стать святым. — Он снова улыбнулся, затем его лицо посуровело. — Если наш дух истощится, от нас не будет пользы там, где мы служим. А если мы не служим, жизнь наша лишается смысла. Койка моя, я с ней знаком, поверьте. Сделайте, как я говорю. Отдохните. И помните, что Бог вас любит. — Он взмахом руки обвел больных, лежащих кругом. — Когда вы вернетесь, работы еще будет больше чем достаточно.