Арабские стихи закружились в голове Тангейзера в навязчивом ритме. Но, поскольку он ничего не говорил, Аббас начал цитировать сам:
— Клянусь ветрами, рассеивающими прах, и тучами, несущими бремя дождевой воды, и плавно скользящими кораблями, и ангелами, распределяющими веления Аллаха, что обещанное вам истинно осуществится. Воистину, суд праведный грядет!
Тангейзер кивнул.
— Это были первые строки аль-Китаб, которым ты меня научил, поскольку это была сура, из которой ты выбрал мне имя.
— Господь выбрал, не я.
Тангейзер снова кивнул. Он не особенно сосредоточивался на тех днях, но на миг воспоминания захватили его, он вдруг понял, какими драгоценными были те спокойные ночи в обществе Аббаса, и вот теперь пришло время, когда даже черные дни помнились как что-то желанное.
— Я заучил те стихи, что ты произнес сейчас, как ты произносил их тогда, чтобы порадовать тебя, хотя в то время я не понимал их смысла, — сказал он.
— Ни один человек не в силах понять слово Бога до конца, — ответил ему Аббас.
— Так ты говорил мне и в то время. Если бы и все остальные сознавали это.
Аббас кивнул, как-то угрюмо.
— И еще ты говорил мне, — продолжал Тангейзер, — что слово Аллаха нельзя произносить ни на одном другом языке, ибо арабский был тем языком, каким он говорил с пророком, благословенно будь его имя. Однако ты все-таки перевел для меня название Ад-Дарият. «Ветры, что веют, рассеивая».
Аббас засмеялся, удивленный.
— Я перевел?
— И это стало для меня утешением, сам не знаю почему. И еще огромной загадкой. Я приставал к тебе, требуя объяснить мне значение. «Что значит "веют, рассеивая"?» Ты был очень терпелив. Ты задумался над вопросом. «Ветры, которые отделяют пшеницу от соломы», — сказал ты. Я хотел знать, что из них я, потому что чувствовал, как ветер уносит меня прочь. — Он улыбнулся. — И несет до сих пор. И я спросил тебя: «А в чем разница между пшеницей и соломой?» Ты снова задумался и ответил: «Это разница между теми, кто любит жизнь, и теми, кто любит смерть».
Аббас, кажется, был в смятении.
— Я так и сказал?
— Я забыл об этих словах на много лет, — продолжал Тангейзер. — Но в тот день, когда увидел, как евнух затягивает шнурок вокруг детской шейки, я вспомнил их. И с тех пор уже не забывал.
— Только ученые мужи, улемы, могут толковать Коран. Если я и говорил подобные вещи, то только по молодости, невольно склоняясь к богохульству. Прости меня.
Аббас встал из-за стола, Тангейзер последовал его примеру; он был так слаб, что ему пришлось оттолкнуться от стола руками. Он слегка покачнулся, и Аббас подхватил его под руку.
— Ибрагим, — сказал Аббас, — когда я увидел тебя в Сент-Эльмо, ты назвал меня «отец».
— Я всегда думал о тебе как об отце, — сказал Тангейзер, — хотя это слишком самонадеянно с моей стороны. Надеюсь, я не обидел тебя.
— Ты не мог бы оказать мне большей чести. — Аббас отвернулся, чтобы скрыть нахлынувшие на него чувства. Когда он снова повернулся, глаза его были ясны. — А ты с тех пор виделся со своим настоящим отцом?
— Нет, — ответил Тангейзер.
Это была правда — и не совсем правда, но на сегодняшний вечер с него было довольно сложностей.
— Он гордился бы тем, какой чести ты удостоился, — сказал Аббас с улыбкой.
Тангейзер хотел улыбнуться ему в ответ, но не смог.
— В мир, где евнухи душат детей и называют это своим священным долгом, честь редко заглядывает. Изредка, точно так же и вера.
— Ибрагим…
— Понимаешь, — сказал Тангейзер, отказываясь от всех своих предыдущих намерений, — даже не клеймо детоубийцы переполнило меня таким стыдом, а то, что я не сумел исполнить свой священный долг. Перед султаном. Перед Господом… А поскольку долг для меня важнее, чем детоубийство, я понимал, что лишусь либо разума, либо души.
Аббас закачал головой.
— От Господа мы приходим, к Господу должны мы возвратиться. Прошу тебя, скажи, что ты не потерял свою душу.
Этот момент подходил не хуже любого другого, чтобы подтвердить незапятнанность своей веры. Хотя бы перед своим покровителем. И Тангейзер произнес Очищение:
— Он, Аллах, един. Аллах-ас-Самад, Он есть Аллах, единый, Аллах-ас-Самад, вечный, всемогущий, неродящий и нерожденный. И не был Ему равным ни один.
— Аллах акбар. — Аббас все еще поддерживал его под руку. Он сжал ему локоть. — Ибрагим, никогда нельзя терять нашу веру в Аллаха, даже если мы теряем нашу веру в окружающих нас людей. Даже если мы теряем веру в самих себя.
Тангейзер взял Аббаса за руку. Он впервые вдруг осознал, что Аббас — человек хрупкого сложения; в его воображении он всегда был гигантом. Тангейзер сказал:
— Именно от своей веры в людей я так и не смог избавиться до конца, хотя, признаюсь тебе, старался. Наверное, в этом моя судьба.
Аббас с сомнением покачал головой, словно опасался, что может снова услышать богохульство.
— Ты сейчас очень нездоров, а я утомил тебя долгим разговором. Я должен проверить посты. А тебе надо спать. — Когда Аббас подошел к выходу, он остановился и развернулся. Словно желая рассеять мрачное впечатление от своего ухода, добавил: — Завтра ты расскажешь мне подробнее о торговле перцем. Ты меня заинтриговал.