Борс полностью предан ему, он не упрекнет его ни разу до самого конца, пока не погибнет где-нибудь с мечом в руке. А женщины? Если они выживут и будут захвачены турками — белокожие красавицы ценятся довольно высоко, во всяком случае жизнь им сохранят, — тогда он сможет попытаться вытащить их, спасти от грозящей им судьбы. По опыту Тангейзер знал: если сделку возможно замыслить, ее можно и воплотить. Мустафа ведь не предаст мечу все население острова, несмотря на всю его ярость. Кто-то же должен отстраивать город и возделывать поля. Сан-Лоренцо переделают в мечеть. Пища станет лучше. Мальта будет похожа на Родос, или Балканы, или любую другую из сотен земель, приведенную под власть Сулеймана, — процветающая и мирная. Жители даже смогут посещать церковь по воскресеньям. Если же Карла с Ампаро не выживут, он в свое время забудет их и жизнь продолжится. Потому что жизнь всегда продолжается. Он уже терял женщин раньше. По крайней мере, ему не придется смотреть, как эти две гибнут у него на глазах.
Эта последняя, бездушная, мысль была насквозь фальшива, и мысль, ей противоположная, не давала ему уснуть сильнее других. Он никогда не забудет нежных и прямодушных дам, которых привез из-за моря. Точно так же, как он не забыл мать, не забыл Бритту и Герду.
На следующее утро Тангейзер проснулся и решил, что сумеет позаботиться об Орланду — если тот еще жив, — не подвергая их обоих опасности мучительной смерти. Поскольку Тангейзер твердил о нем в горячечном бреду, Аббас пытался забрать мальчика, которого видели в утро падения Сент-Эльмо, но захватившие его корсары были непреклонны. Трофеев в тот день досталось совсем мало, и после таких огромных жертв они были готовы держать мертвой хваткой даже трехногую козу из одной только гордости.
На заливе Марсамшетт царила суматоха, он топорщился лесом мачт и парусов. Из Александрии и Триполи пришли корабли, нагруженные продовольствием. Другие корабли отправлялись в эти же города с грузом раненых. Корабли повсюду чинились и переоснащались. Тангейзер провел полдня, внимательно осматривая побережье, обмениваясь любезностями, благословениями и время от времени непристойными ругательствами с встречавшимися по пути алжирцами, хотя ни разу не возникло нужды хвататься за оружие. После многочисленных бесед и напрасно возбужденных надежд он случайно заметил Орланду: тот отскребал грязь и водоросли от днища галеры. Мальчик был полностью погружен в работу и, во всяком случае издалека, выглядел не хуже, чем прежде. Тангейзер не стал его беспокоить, а продолжил свои расспросы.
Он выяснил, что мальчик теперь является собственностью капитана этой самой галеры, человека с острыми чертами лица по имени Сали Али. Он был из команды великого Драгута Раиса, который умер в тот день, когда Тангейзера вывезли из развалин крепости. Сали был алжирец по рождению, что было в определенном смысле большим облегчением, поскольку самыми грязными и порочными из всех корсаров Варварского берега слыли вероотступники из христиан, такие как сам Драгут. Тангейзер с Сали Али отошли под тень навеса, пили сладкий чай и беседовали. Тангейзер дал ему мельком увидеть вытатуированное на руке колесо, на случай, если алжирца сбило с толку его одеяние; они обменялись комплиментами, и каждый нахваливал доброе имя собеседника, о коем не имел ни малейшего понятия. Затем Тангейзер невзначай обмолвился, что был бы не прочь приобрести себе раба-христианина, мальчика крепкого сложения, и переговоры начались.