Однажды я вычитала в «Лимонке» прелестную фразу:
Скрипка попал в поле моего зрения в тот момент, когда рассказывал Громову в Бункере о том, как однажды объявил в тюрьме голодовку и потребовал поместить его отдельно ото всех. Чтоб не искушали. Его кинули в холодный карцер…
— И пока-а я обогрел это помещение своим телом… Там потолки вот такие! У меня был кипятильник — я грел себе воду…
Полтора месяца. В ледяном помещении. Он пил только воду…
Его надо было видеть. Тогда, в Бункере… Ему лет сорок, изможденно-просветленное лицо с изношенными чертами изборождено морщинами и искажено так, как будто его мучает если не изжога изнутри, то уж точно некоторое отвращение ко всему, что происходит снаружи. Он высокий, очень худой, какой-то согнутый, передвигается осторожно. Так выглядят люди, страдающие от болезней внутренностей. А еще он был мрачным мизантропом и продвинутым кришнаитом, уже лет десять — пятнадцать отрицающим мясо… В заключении он, кажется, пробыл не очень долго…
Меня удивило и позабавило, что этот апокалиптический мизантроп неожиданно весело и беззаботно пожелал сфотографироваться со мной. Однажды летом в Нижнем, когда ковровская делегация — Табацкова, Скрипка, Голубович и я — немыслимым образом на пару часов пересеклись на базе у Елькина. Где-то должен быть этот снимок, где мы со Скрипкой сидим рядышком, бодрые, как пионеры-переростки.
Правда, у меня есть некоторые сомнения по поводу того, все ли нормально на той фотографии у меня с лицом. Потому что я не знала, что мне с собой сделать, чтобы совершенно диким образом не расхохотаться. Просто, когда на нас нацелили фотоаппарат, я вдруг представила, как мы смотримся рядом.
Господи, да это же «Восстание живых мертвецов»! Это две жизнерадостные мумии, оглушительно гремя костями удравшие из склепа!
А что меня чуть не добило окончательно — это ракурс того снимка. Первое, что на нем должно бросаться в глаза, — четыре мосластые коленки «собачья радость» на переднем плане!..
Не пытайтесь подумать, что все вот это — просто лихой бесшабашный треп. Это я не вам заговариваю зубы. Это я самой себе заговариваю зубы… А еще — тяжелую голову, облепившие позвоночник внутренности, пересохшее нёбо, превратившийся в наждак язык…
У меня из головы не идет этот сюжет из теленовостей. Тогда, вечером 2 сентября 2004 года, в конце второго дня трагедии в Беслане, когда детей в школе взяли в заложники. То выступление доктора Леонида Рошаля — человека с усталым, тяжелым лицом, в белом халате, с совершенно нелепым сейчас стетоскопом на шее, скрестившего руки на груди с видом неумолимого полководца. Когда он говорил со сцены Дворца культуры многим сотням безмолвно смотрящих на него людей с невыносимо одинаковыми мертвыми лицами:
— Вас всех волнует, какова угроза жизни и здоровью заложников. Так вот я вам говорю: угрозы здоровью нет. Сколько времени дети в школе смогут обходиться без воды? Я утверждаю, что в запасе у нас есть еще восемь-девять дней…
Как-то примерно так звучали его слова… Но цифры я запомнила точно. Нереальные цифры. Хорошо, их тогда не довелось проверить…
И я поняла: мне просто стыдно перед этими детьми. Мне надо пройти через то же самое… На это толкала еще и такая мысль: я устала болеть, это похоже на замкнутый круг. А вдруг такая встряска поможет вырваться из этого круга? Вдруг начнутся «необратимые изменения» — и я оживу?
А еще — у меня есть коротенькая стильная юбка 36-го размера, и мне очень хочется ее носить…
В эксперимент я вступила подготовленной, избавив организм от ненужных иллюзий, что он вообще когда-нибудь что-нибудь ел. Да он, правда, и без того таких иллюзий никогда и не питал… Моя задача — следующий шаг: ограничить потребление жидкости, забыть про свой неизменный кофе…
Кто-то скажет: вот стерва, чего только не придумает ради красного словца. А я скажу: да, именно так, буквально. Когда в начале 2001 года в Москве нам вручали «Золотые гонги» (Анне Политковской тогда дали такой же), ко мне сунулась старая карга с диктофоном: а как тебе удалось так написать? А я возьми и ляпни честно: мол, постом и молитвой…
Боже мой, как она оскорбилась!
Я еще умудрилась, не отдавая себе отчета, что несу несусветную ересь, наболтать что-то по поводу того, что стараюсь писать так, чтоб на душе у людей хоть чуть-чуть потеплело. На что последовал уже совершенно разъяренный вопрос:
Я уставилась на нее ошарашенно. Тетка, не поверишь. Бог дал…
А ты свою — что, уже давно продала?..
