Религия и просвещение полностью

И поэтому своими прекрасными фразами они разваливают наши ряды, они обезоруживают нас, они служат службу этому белому зверю, и если бы он пришел и стал творить суд и расправу, что бы они стали делать? Толстовцы, конечно, пищали бы и говорили бы, что это бесчеловечно, что они не могут молчать, они бы сказали: «наденьте веревку на мою старческую шею»! Но от этого ничего бы не изменилось, это чисто словесный протест. Поэтому мы должны ко всякому сектантству толстовского типа относиться с величайшей подозрительностью и зоркостью, но нельзя здесь употреблять и насилия. А иначе представители сектантства говорят: царь нас насиловал, и Советская власть надевает на нас намордник. Это — их оружие против нас. Нам нужно вести борьбу тем оружием, которым мы и должны вооружиться — идейным оружием. Вот почему ни один советский работник не имеет такой тонкой задачи, как мы с вами, безбожники, потому что мы пе можем употребить в ход силы, мы должны быть очень вежливы, очень мягки во внешней форме, а в конце концов вместе с этим должны быть гибки и сильны, как сталь, бить без промаха и попа и религиозные предрассудки. Мы должны в сердцах наших слушателей снискать симпатии, чтобы они слушали нас с доверием, чтобы они не замкнулись, потому что даже это есть форма насилия, когда ему кажется, что мы пришли и врываемся в двери его сердца; нужна большая осторожность и мягкость, а за осторожностью и мягкостью — больше силы, решительности, определенности в аргументации, которая могла бы производить величайшее разрушение в поповском лагере.

Поднятый здесь вопрос об отношении религии и искусства является вопросом огромного интереса, большой сложности и потому требует в полном объеме, конечно, особого и пространного доклада, так что коснуться его в настоящем докладе приходится только в нескольких словах. В частности, утверждение, которым пользуются и служители культа, что искусство и религия одно и то же, вещи, друг от друга но отделимые, основывается на совершенно чудовищном смешении понятий. Искусство есть лишь форма, а не какое–нибудь определенное содержание, и этой формой можно пользоваться для самых различных целей. Можно ли спрашивать: речь является религией или но является религией? Конечно, не является, но всякая религия пользуется языком, с другой стороны, языком пользуемся и мы для антирелигиозной пропаганды. Таким образом, нельзя утверждать, что есть какая–то связь между религией и речью. Точно так же и искусство. Искусство может быть религиозным и может быть антирелигиозным. Искусство есть только особого порядка метод организовывать действительность. Путем образов оно воздействует не на ум человека, а непосредственно на его чувство. С этой точки зрения, оно может служить всему, чему угодно, в него можно влить какое угодно содержание, контрреволюционное и революционное. Вот почему, поскольку религия великолепно использовала искусство, и нам придется бороться с религией на почве искусства. Конечно, искусство способно теми благороднейшими чувствами, которые овладевают нами, в такой мере вдохновить, что при помощи его можно с успехом бороться с религиозными баснями. Само собой разумеется, что религиозное чувство выражает идеологию определенных классов, а антирелигиозное — других классов, и каждый класс должен выражать свои мысли, свое мировоззрение всеми идеологическими методами, в том числе и искусством.

Общего вопроса об отношении религии и искусства я несколько раз касался. Это очень богатая тема, на которую,, как я сказал, можно было бы прочесть целый доклад, но я лишен возможности это сделать. Конечно, несомненен тот факт, что искусство как идеология, служившая все время господствующему классу, должно было довольно тесно слиться с другой идеологией, служившей господствующему классу, — с религией. Такая спайка очень часто случается. Религия охотно одевается в узорные одежды искусства. Художник очень часто оказывается под обаянием жреца, но когда появляется новая власть, которая начинает борьбу с религией, она тоже выделяет себе художников. В эпоху первого появления атеистической мысли в Греции она также вела художественным путем борьбу с религиозными предрассудками, — например, в некоторых произведениях Еврипида, во всем новом быте, глубоко жизнерадостном, который развертывала афинская буржуазия. То же самое произошло в эпоху Возрождения, когда аскетическая икона сменилась светской, радостной, высмеивающей часто попов, противопоставляющей радостную жизнь поповщине.