Когда я говорю о буржуазном человеке, я говорю не только о капиталисте, но и о всяком собственнике. Собственность наставляет его: вот твой домишко, вот твои детишки — конкурируй. Но в этой конкуренции нельзя прямо красть у своего ближнего. Если ты будешь конкурировать так, что украдешь что–нибудь, то тебя засадят. Конкурировать можно лишь в пределах закона. Но зато в пределах закона ты можешь пустить по миру и своего конкурента, и своего рабочего, и, чем больше ты наживешь, тем больше тебе честь и слава. Каждый буржуй не может думать ни о чем другом, как о том, как бы ему побольше эксплуатировать своих ближних. Весь буржуазный строй есть строй эгоистический. Поэтому буржуазная политическая экономия говорит: мы берем за основу человека–эгоиста, который стремится к прибыли. Это так же верно, как то, что тяжелые предметы падают на землю. Остальное является исключением. Но если остальное является исключением, то оно все же может умеряться совестью.
Человек может говорить себе: да, но есть и другие законы! В течение 6 дней конкурируй, надувай всех своих покупателей, а в 7–й день такой человек идет к обедне, где ему говорят: люби ближнего твоего! Буржуй, может быть, будет бить себя в грудь, будет налагать на себя эпитимии[219], будет ставить пудовые свечки перед иконой, построит целый монастырь. Если это будет более культурный европеец, то он, потрясенный словами какого–нибудь профессора о высоком и прекрасном, считает нужным открыть университет, потому что это, по крайней мере, успокоит его на тот предмет, что он грабит, грабит и грабит, а для души–то что же? Надо подумать и о душе!.. Этот вопрос о душе задает и какой–нибудь Пахомыч и Карнеджи[220]. Им думается так: «Или у нас нет никакой души, и, стало быть, все тлен и чепуха? Хотелось бы думать, что есть бессмертная душа, которая ведет человека в сторону добра. И по крайней мере один процент нашей наживы мы будем откладывать на это добро».
Никто не будет говорить о том, сколько людей он пустил по миру, а все будут знать и говорить о том, что он построил университет! Эти соображения как–то хоть немножко умеряют буржуа.
Но когда он знает, что все позволено и из него вырастет лопух, тогда он знает только разгул, разврат, все, что может доставить удовольствие. «Берегись, конечно, полицейского, берегись суда. Но что касается бога, что касается совести, долой ее — это устарело, пора от нее отделаться. Все хорошо, что может безнаказанно доставить мне наслаждение». Так рассуждает атеист буржуазный.
И очень часто люди говорят: вот к чему приводит неверие. Неверие — это отсутствие всякой любви. Неверие — это оголтелость именно потому, что буржуазно мыслящий человек, все равно — капиталист или мещанин, но может себе представить иначе источника любви и подвига самоотвержения, как эгоистично. Для других человеческая личность может быть доброй только постольку, поскольку человек верит в бессмертие и в какой–то отчет в другой жизни. Мы коммунисты, мы люди нового миросозерцания, мы отделались от старой веры совершенно, но не впадаем в какой–нибудь нигилизм, на который указывают нам разложившиеся индивидуалистические типы, потому что коммунист не считается прежде всего со своей личностью, как главной ценностью. Ему вера не нужна. Не только потому, что отвращение внушает ему бог, который обо всех печется и вместо с тем строит скверный мир, но и потому она ему не нужна, что у него есть другой источник силы, который делает его великим и фактически бессмертным.
Буржуй в своем мире отгорожен от других людей тысячами перегородок. У настоящего социалиста пет перегородок. Он не отделяет себя от других, и особенности от рабочих. Рабочему получить такое миросозерцание помогла сама жизнь. Она помогла ему стать на эту высшую ступень человеческого самосознания, она научила его тому, что его «я» своей смертью может этому «мы» помочь. И для него настолько это реально, что ему нельзя говорить одним языком с мещанином, для которого, как я говорил, существует такое миросозерцание: если моя душа бессмертна, то я связан с потусторонним миром, а если я только от колыбели до гроба, то с чем я связан?
