Мы, студенты-богословы, были всегда готовы ввязаться в драку с этими болванами, чего от нас все и ожидали, а Билл даже похвалялся длинным шрамом, украшавшим его тонзуру и тянувшимся от уха до уха. Я же, как человек чувствительный, всегда стремился быть дома и в постели во время этих потасовок. Вот и теперь, увидев впереди дверь своей домохозяйки, я обернулся к приятелю и тут же заметил знакомый блеск в его глазах — это означало, что ночь еще впереди.
Мы приблизились к порогу моего жилища. Билл слегка шлепнул меня в грудь расслабленной ладонью, улыбаясь при этом, как голодный лис.
— Запри нынче дверь покрепче, братец, на тот случай, если твой крестоносец явится к тебе с визитом!
— Мой крестоносец? Какой крестоносец, Билл? Сам с ним возись, в полное свое удовольствие! — ответил я, чувствуя себя усталым, хотя было еще не поздно. Но сон казался мне сейчас самым желанным времяпровождением на свете. — Храни тебя Господь, брат, — добавил я. — Только не вздумай собирать разбросанные кем-то монеты.
— Мой взор всегда обращен к небесам, Пэтч, всегда только к небесам.
Он повернулся и вприпрыжку убрался во тьму. По узким, скрипучим ступенькам я поднялся наверх, в свое жилище под самой крышей. Щелкнул замок, и меня встретил обычный запах заплесневелого тростника. Я запалил огарок свечи, и теплый аромат горящего сала чуть разогнал застоялую вонь от старой крыши. Давно, когда только снял это жилище, я понял, что тростниковая крыша настолько промокла и прогнила, что мне вряд ли удастся устроить здесь пожар. Мой соломенный тюфяк тоже промок насквозь, так что я долго трясся от холода, поплотнее закутываясь в свою накидку из овечьей шкуры. Пламя свечи бросало желтые отсветы на потолочные балки и отвратительную гнилую солому. Сон был рядом, но голодные постельные клопы уже вышли на охоту. Я прямо-таки слышал, как бурчат их пустые кишки, когда гасил свечку.
Следующее утро принесло дождь. Он разбудил меня еще до рассвета, до заутрени. Капли просачивались сквозь подгнившую тростниковую крышу, падали и падали мне на кончик носа, стекая в открытый рот. Их вкус оставался у меня на языке, пока я тащился, обходя лужи и подоткнув полы сутаны, прямо как хозяйка пивной, моющая полы, и дремал во время утренней службы. Только когда голова упала на грудь и я с громким стуком ударился подбородком о спинку передней лавки, вкус крови прогнал это ощущение. Я прикусил себе язык, но по крайней мере окончательно проснулся.
Утро прошло как в тумане. Голова раскалывалась после вчерашнего пива, прикушенный язык болел. Я добровольно — как всегда, с большим энтузиазмом — вызвался переписать здоровенный кусок из комментариев Оригена[6] для одного из наших преподавателей, и усилия, которые потребовались, чтобы держать гусиное перо, к обеду совершенно лишили меня сил. Билла я нашел в трапезной. Вид у него был кислый и взъерошенный, как у разъяренного ястреба, а когда я осведомился о его ночных похождениях, он разозлился и что-то буркнул в ответ. Билл несколько оживился, лишь когда я предложил ему свою порцию слабенького пива, полагавшуюся ко второму завтраку. Во второй половине дня мне предстояло выдержать лекцию по римскому праву, так что следовало сохранить в голове некоторую ясность мысли. Любой бедолага, умудрившийся отключиться во время лекции магистра Йенса Трибоненсиса, рисковал проснуться от хорошего удара посохом этого жирного немца по плечу, а затем получал еще и словесную выволочку. Магистр Йенс, может, и выглядел как веселый фигляр, но к своим лекциям по Цицерону относился весьма серьезно.
Билл смотрел на меня, прищурив покрасневшие глазки.
— Хорошие сны тебе снились, братец Пэтч? — спросил он.
— Чистые сердцем никогда не видят снов, сам должен знать, — соврал я в ответ. Сны мне нынче еще как снились, вернее, один и тот же — все повторялся и повторялся. Мне снилось, что корнуоллец Оуэн швыряется в меня золотыми монетами в протухшем зале пивной, а я все время помню, что в комнате наверху сидит мужчина в зеленом плаще и вострит свой нож. Потом я слышу, как кто-то шепотом окликает меня по имени откуда-то сверху, со стороны лестницы, что в углу. Пытаюсь выломать дверь, но она, конечно, не открывается, а Оуэн бормочет мне в спину какие-то глупые похабные стишки.
— А вот ты, Билл, в последнее время никак и ничем не подтверждаешь чистоту своей души. Да и видок у тебя такой, словно еще глазки не продрал.
— Это странно, дорогой мой братец, ибо я продрал их еще ночью, высматривая твоего знакомца с кинжалом.
— А я вот всеми силами пытаюсь забыть про этого мерзавца.
— Конечно, конечно. Но, как уже говорил, я видел его раньше. Так что я пошарил там, возле дворца, в надежде что-нибудь разнюхать.
Я невольно вцепился ему в рукав:
— Брат, не надо! Лучше нам забыть про вчерашнее!
Мы оба уставились на его сутану: костяшки моих пальцев аж побелели, так я вцепился в грубую темную ткань.
