Обратимся к названному портрету. Впечатление от него ужасное, почти отталкивающее. Взято художником трехчетвертное контрпостное движение головы, со склонением её в бок, в преувеличенно грубой кокетливой позе. Не хватает только загнутой полукругом руки, с ладонью над глазами, и мы получили бы сантиментально условную форму танцевального заигрывания. Этот поворот явно навязан Саскии. Полуоткрытый гримасою смеха рот, как бы с испорченными зубами, прищуренные искусственною улыбкою глаза, вся фактура лица, дряблая и почти старческая, изрытая впадинами и вместе припухлая – всё это особенно неприятно на портрете молодой девушки. В прищуренных глазах намеченная улыбка производит угнетающее впечатление: сделано художником какое то насилие над живою и свободною стихией смеха, закрепощенного в одной точке и отравленного приливом глубокой апперцепции. От столкновения двух таких полярно-противоположных течений лицо разложилось и приняло форму улыбающейся утопленницы. При этом нежная красная бархатная шляпа, с высоким страусовым пером, драгоценная серьга в грубо написанном ухе, жемчужная нить на массивной шее, платье с широким вырезом из светлой материи в сборках и вышивках, чудовищно грубая рука, прислоненная к бюсту – заполняют и заканчивают безотрадное общее впечатление. Саския ещё только была невестою Рембрандта. Может быть, художник, вообще лишенный чувства женской красоты, и идеализировал по-своему изображаемое лицо. На других портретах Саския куда приятнее в эстетическом отношении. Но на этом портрете, под гипнозом Гальса, прелестная девушка оказалась обезображенной именно потому, что допущен неестественный с еврейским смехом эксперимент. Сам Рембрандт, как мы уже видели, тоже проигрывал в своих смеющихся автопортретах юного и старого возраста. Но здесь расовая склонность к серьезному встретилась с габимным духом Голландии XVII века, и в результате получилось отталкивающее художественное фиаско. Трудно понять, как мог такой великий живописец санкционировать этот истинный аборт по отношению к женщине, привлекательной и притом любимой.
Берем другой портрет Саскии из Кассельской галереи. Девушка представлена необычайно величественною, вельможною невестою, в богатом одеянии с драгоценностями на шее, в волосах, на руках и в ушах. Красная бархатная шляпа, с широким белым пером, расшитый драгоценными узорами и золотом голубой воротник, с жемчужной цепью, красное бархатное платье, с наброшенным на него плащом на меховой обивке – всё это создает необычайное праздничное впечатление. Богатый воротник наводит на мысль о египетских принцессах, о дочерях фараонов. Но и весь облик тому не противоречит. У евреев нет органического контраста с египтянами, в этом узле хамитическая и семитическая кровь, переливаясь одна в другую, дала поразительную смесь. Одеваясь по-субботнему, еврейская женщина пеленает каждый клочечек своего тела. Одно примажет, другое умильно пригладит, с третьего смахнет пылинку. И всё это она делает с оттенком благочестия, с какою-то бенедикциею в душе. Молитвенная устремленность и драгоценный убор: вот она смесь двух элементов, еврейского и египетского, в семито-кушитской женщине. В этой Саскии всё расписано, всё изваяно, всё снято по древнееврейскому, даже бронхидскому мотиву. Но ткани, блеск и сверканье внешних уборов дают фиоритуру иного расового корня.
