Переходим к портретам Рембрандта. Один из них находится в коллекции лорда Эльджина. Перед нами настоящая габимная невеста. Это лицо испытало уже сладости поцелуя. Вы смотрите на него, и чувствуете, что поры открылись, лед тронулся, лоно вод пришло в движение. Оно широкое и мягкое, сияющее светом внутреннего излучения. Все на этом лице распахнуто и приоткрыто в благочестивом ожидании, навстречу летящему ветерку. Слышится веяние прохладного воздуха. Черты раздвинулись в благолепной свободе. Стулья и кресло стоят в комнате чинно по стенам, красиво и холодно. Но вот для гостя они передвинуты и частью собраны в комфортабельную группу. Такова и Саския на этом портрете. Лицо её стало шире обыкновенного, развернулось в новой эволюции, потому что оно теперь свободнее. Поцелуй всё переместил и всё переродил. Один поцелуй для еврейской девушки означает больше, чем сотни поцелуев для европейской дамы. Этим поцелуем она как бы втягивается в беспроездное какое-то ущелье нового существования на земле. Смотришь на замечательный портрет, и видишь реальную карьеру молодой женщины, полной соков и сил, на первых её шагах. Жениховство должно было естественно окончиться по отношению к девушке быстрым браком: такие существа – не объект легкого романа, а силою своего элементарного темперамента они неудержимо влекут к прочному и вечному соединению. Саския одета просто и великолепно. Лоб слегка с начесом нежно атласных, пушисто вьющихся волос, ровный и высокий, отличный от чудесных арийских женских лбов, слегка закругленных. Газовая фата облекает волосы, спускаясь волнисто по плечам на спину. Белый плиссированный воротник украшен жемчужною нитью и окаймляет темное платье с шитым корсажем. В ухе серьга. Круглые и расширенные глаза смотрят в приятном ожидании – серьезные, мягкие и женственно умиленные в семитическом вкусе и духе. Такова Саския на этом портрете: добротная, чистая и славная, приготовленная для брачного пиршества. Нельзя сказать, чтобы она была красивая. Для впечатления красоты не хватает каких-то острых линий, всё слишком мягко и расплывчато. Но симпатичности сколько угодно, развинчивающих токов здоровой и нормальной чувственности мы ощущаем в изобилии.
Портрет из филадельфийской коллекции останавливает на себе особенное внимание. Это максимум красоты, которую может дать своею кистью Рембрандт. Голова в кружевном покрывале, расшитом с восточною роскошью и великолепием, в многоэтажных складках. Из-под этого покрывала волосы Саскии выбиваются пушистою волною, белокурым расплывающимся дымком. Высокий белый воротник, необычайно нарядный и шитый, выделяет рельефно темное платье, с бегущей по груди цепью ожерелья. Всё лицо в раме чудесного покрывала, повернутое вправо, с глядящими на зрителя глазами, при легком наклоне. Глаза большие-большие, исполненные всё того же благочестиво страстного женского ожидания. Та же полнота и едва-едва намечающийся двойной подбородок, от которого пошли бы старушечьи складки, если бы Саския не умерла во цвете лет. Если Рембрандт создал, как мы говорили выше, тип еврейской невесты, то он же, как никто другой в мире, показал нам лицо еврейской девушки, обласканной и потревоженной первым поцелуем. Лед, в самом деле, дрогнул, и мы это видим во всей увертюрной музыке вдруг раскрывшейся физиономии. Именно физиономия сменила закованное лицо. Что-то бродит, что-то течет, что-то вдыхает и выдыхает в здоровом ритме здорового естества. Это патетическая минута в жизни девушки, на которую взглянула вожделеющая страсть, и в жизни Рембрандта минута эта отразилась бликом безыменного радостного сияния. Рассматриваемый портрет является чудесным дополнением предшествующего. Позволительно фантазировать на эту тему – так сочно и так многострунно искусство Рембрандта, что невольно хочется вложить как можно больше конкретного в него содержания. Изображен, по-видимому, один и тот же момент настроения. Но критический глаз видит разделяющее пространство между отдельными её частицами, оттенки секундных бездн, летучих раздумий в жизни психологического мгновения. В первом случае перед нами
