Рембрандт полностью

На портрете графа Кроуфорда перед нами чистейший еврейский мальчик, со всеми особенностями семитической учебной выправки. Это почти идеализированный образ будущего мечтательно-ученого раввина. Мальчик сидит за столом, с шапкою на голове, с пером в руке. Превосходно представлена кисть, упершаяся большим пальцем в подбородок. На подбородке образовалась впадина. Как в некоторых офортах рука Саскии тяготеет к голове, так и здесь мы имеем ту же тончайшую символическую черту. Мальчик унаследовал от матери знаменательный жест. Но никогда не надо забывать, и это тоже достопримечательно в биографии Рембрандта, что Титус был слабосилен. Он был одним из пятерых детей, остальные дети умерли в младенческом возрасте. И если принять во внимание, что Саския сама по себе пользовалась могущественным здоровьем, судя по всем её портретам, то придется допустить, что слабость потомства исходит от отца, в котором гениальность съела воспроизводительную силу. Мальчик весь беспомощен, весь трепетный, весь херувимный, с большими пламенными глазами, для которых всё остальное тело является второстепенным дополнением. Даже самое изображение его на этой картине тоже имеет херувимный характер. Туловище скрыто. Представлены только голова и руки, вне всякой реалистичности. Точно видение прилетело откуда-то и пером, вырванным из собственного крыла, выводит мечтательно какие то письмена. Картину можно было бы назвать: «Херувим».

То же преобладание духовности над телесностью чувствуется в целом ряде других портретов Титуса. Особенно замечательны два изображения – Нью-Йоркский и Венский, относящиеся к 1655 и 1656 годам. Перед нами все тот же бесплотно-духовный херувим. Лицо на Нью-Йоркском портрете отличается необычайно красивостью. Рембрандт берет тончайшую скрытую ноту в своём искусстве, вибрирующую в почти недостижимых эфирах. Мальчик так красив и хорош, что с легкою модификацией его не трудно превратить в девушку. Всё у него выхолено, вынежено и промыто душистым елеем. На тонкой шее – драгоценное ожерелье. Волосы обрамляют лицо с женственным изяществом. По всему телу разлита бесконечная слабость опять-таки неземного херувима. Глаза идеализированы до бесконечности. Если Рембрандт всем существом своим, тяжелым и многодумным, с трагическим разладом в душе, проистекавшим из противоречия двух боровшихся внутри его культур, давал в своём искусстве, равно как и в своей жизни, могучую строфу духа, то сын его в этом отношении не имел самостоятельного веса. Он являлся лишь гармоническим воспоминанием в психологическом инвентаре художника. Для самого себя Титус, может быть, и ничего не значил. Он жил почти до конца при отце, служил Рембрандту постоянною моделью, не вносил никаких тревог в новую семейную обстановку художника и Гендриккии Стоффельс, всеми ласкаемый и всеми любимый. Роман же его с двоюродною сестрою, как мы уже знаем, был чрезвычайно краткосрочен, прерванный в самом начале. Человеку этому не суждено было быть обитателем земли. Это чувствуется по всем его портретам. Венский портрет 1656 года, наряду с только что рассмотренным, поддерживает впечатление всё той же бестелесности и хрупкости создания. Титус представлен читающим, всё в шапке, не покидающей его головы. На этот раз шапка отодвинута на затылок, и клочок белокуро-рыжего леса сбежал на плечо юноши. Юноша читает с восхищением, лицо его выражает сияющую захваченность, с пятнышком яркого солнечного света на лбу. Рука Титуса наследственно тяжела, но всё прочее полно женственно-мужского очарования. Элемент мужественности берется здесь только номинально, только с общего впечатления от портрета, потому что внимательный анализ не открывает в образе Титуса никаких активно мужественных свойств. Нельзя сомневаться в том, что сын Рембрандта страдал разными недугами, и женитьба ещё более ослабила организм его, шедший к истощению и разрушению. Херувимы не призваны к тяготам и трудам супружеского быта.

Мы должны остановиться ещё на одном замечательном портрете Титуса, находящемся в Лондоне. Голова написана в крупном масштабе, в сочетании двух контрастных красок: темной и белой. Лицо длинное и белое, с открытыми глазами, а всё кругом отдает не только темнотою, но иногда и чернотою. Портрет звучен, даже симфоничен, кажется созданием цельного патетического оркестра, но всё на ту же тему господства духа над плотью. При этом плоть тут обессилена ничем иным, как именно постоянною внутреннею истомою, мешающею нервам собраться в крепкий узел. Если это не образ вдохновленного сшиботника, то единственно потому, что воспитание юноши проходило далеко от синагоги, среди соблазнов и франтовства окружавшей габимной среды. Но видом своим Титус органически принадлежит синагоге, как и статуэтки будды в европейском салоне тяготеют к буддийскому храму. В этом портрете отмечается нами женственность Титуса – бросается особенно в глаза: это пастух из ветхозаветного Шир га-Ширим, с певучею женственною душою.

3 июля 1924 года