Резец и офорт отвечают двум основным потребностям творческого духа. Мы достаточно выяснили их в гравюре. Но и в более широком понимании, далеко выходящем за пределы живописи, мы можем констатировать параллельное существование двух типов эстетического отношения к миру. Есть резцовые души – они видят всё в красоте, и могут казаться иногда даже поверхностно-пустыми. Это потому, что в сущности такие души охвачены непокидающей их грустью о том, чего в мире материально нет. Они видят очертания, которых не замечают другие, и страдают они от несовершенств, мимо которых обыкновенный человек проходит безучастно. Экзальтация красотой у таких людей имеет чисто музыкальный характер. Рафаэль, русский Пушкин – вот резцовые души, в их ясной и законченной гармоничности. Души офортные не таковы. Им свойственны интеллектуальная углубленность, пустынный рационализм, равнодушие к красивой внешней форме, к человеческому телу. Светотень мира волнует их безднами мрака и хаоса, из которого магически выплывают золотистые пятна света. Рембрандт был воистину офортной душой, и понять эту душу особенно легко, сопоставив её с такими антично-резцовыми, галлоитальянскими, итальяно-фламандскими душами, на которых я остановился подробно для наглядного выяснения основной темы моей книги – темы Рембрандта. Рембрандт не просто имя. Рембрандт это тема, это тип мироощущения и миропонимания в идеях и образах. Век в человеческой истории не сто лет, вообще не нечто ограниченное во времени. Сейчас мы живем в рембрандтовском веке больше, чем жили в нём современники самого Рембрандта. Все искусства, общественная психология, все настроения и религиозные переживания, вся литература – всё офортно, всё красочно, всё пятнисто. Линии зыбки, очертания вещей теряются в бездонных сумраках. Гибель богов происходит на небе вечернем, огненном, закатном. Всё это – Рембрандт.
После столь долгого отступления вернемся к Рембрандту Будем изучать портретное искусство этого мастера на изображенных им человеческих экземплярах из окружавшей его среды. Но предварительно и после всего высказанного дадим себе отчет, в чём собственно заключалось явление Рембрандта, как художника. Мы уже видели, как голландское искусство, утвердившись сначала на путях пантографичности и каллиграфичности, оторвалось от жизни и грозило выродиться в жеманную посредственность. Однако, успехами замечательных мастеров оно мало-помалу начало выбиваться из пут таких фатальных недугов и возвращаться к жизни. В Мирвельте, Морельсе и Теодоре Кайзере портрет, как мы видели, достиг большого технического мастерства и художественной выразительности. В произведениях Гальса мы имеем даже здесь некую патетичную слиянность с миром в одной точке, в одной капельке, в одной секунде. Дальше Гальса в этом отношении голландский портрет не пошел. Но вместе с Гальсом всё голландское искусство, включая пейзаж и жанр, могло оказаться вступившим всецело на путь жизнерадостного реализма. Здесь могло оно блеснуть своими лучшими именами и стать в одном ряду с искусством Франции, Италии, Испании, как равноправный отдел мирового творчества. В Голландии мы имеем чудеснейшие изображения кабачков, сельских пирушек, плясок под скрипку и волынку, бесконечное множество кермессов в довольно распутном в стиле, интимные интерьеры, ряд картин природы, изученной в тончайших деталях, лесов и морей, наконец, и образцовых анималистов. Всё это натурально в высоком смысле слова. Натурален и портрет голландский у лучших художников. Даже у Ван дер Меера
