Во всех рассмотренных нами в настоящем очерке женских портретах мы не встретили ни одной красавицы, ни одной даже привлекательной в пластическом отношении девушки или дамы, вызывающей к себе тот или иной эстетический интерес. Всё это – главы из большого моралистического сочинения, и каждый портрет по-своему учит нас чувствовать и жить. Если выделить в особую категорию портреты Саскии и Стоффельс, то придется сказать, что, изображая женщину, Рембрандт не побуждался при этом никакими эротически-сексуальными мотивами, как это, в той или другой степени, слышится у других мастеров. На женщину он смотрит простым, общечеловеческим, я бы сказал, иудейским взглядом, без всякой романтической приподнятости. Мало ли было кругом художника хороших моделей, в довольно разнородном амстердамском обществе, в среду которого он вступил ещё совсем молодым человеком. А между тем, во всей иконографии Рембрандта преобладает тип женщины старой, солидной, уравновешенной, со следами забот на лице, вообще же, поучительный и всегда дидактически-идейный. Иногда взгляду, избалованному эстетическими образцами других мастеров, разных стран, кажется несколько утомительным переписывать альбомы таких содержательных портретов, далеких от бездумных очарований. У Ван-Дейка свиваешься с образом женщины упоительной секунды, которая лучше иной вечности. Вдруг жизнь большого масштаба прекращается, и вы поглощены фонтаном мгновенного впечатления. Рембрандтовский же портрет навязывает нам вечность – тяжкую, грузную, многострадальческую и много-заботную. Вечность в годах, вечность в плоти, вечность в жесте и взгляде – эти вечности обступают вас со всех сторон. Отсюда утомление от рембрандтовских портретов, как от самой жизни. Но в этом же и заслуга их и великая и несравненная. Таков, впрочем, и весь еврейский народ, глашатаем которого в живописи явился этот загадочный художник. Народ не умеет веселиться, и его женщины не умеют смеяться. Сам он, как мы уже это говорили, не интересен в движении, в процессе, в трансформациях мирового в индивидуальное, в спектре поглощения и житейского многообразия. Универсальность неотделима тут от лица Гольдштейна – не только данный Гольдштейн, но и вообще Гольдштейн. Пассовер был не только Александром и Яковлевичем Пассовером, но преимущественно и во всём Евреем-Пассовером. Такой груз нести нелегко и созерцать его может быть утомительно.
Расставаясь с галереей Рембрандта, в которой мы видим портреты нам известных и установленных лиц, и переходя к групповому обозрению огромного множества лиц неизвестных, мы предпошлем нашему анализу несколько соображений общего свойства, которые должны бросить свет на многие стороны творчества загадочного художника.
Среди гравюр Рембрандта мы имеем одну, в высшей степени, замечательную, на которой мы должны сосредоточить всё наше внимание. По установившейся традиции на ней представлен доктор Фауст, созерцающий мистическое видение. Он сидит за столом, в рабочем костюме, погруженный в научные розыскания, как вдруг предстает перед ним ослепительный призрак. Попробуем его описать. Едва ощутимая фигура видения держит ясно обозначенными пальцами левой руки светлый круг, на который указывает столь же явственная правая рука. В этом светлом круге мы замечаем концентрические круги. Указательный палец правой руки направлен на одно определенное место светлого круга. Верхняя часть туловища фигуры и голова не видны, и их заменяет большой круг, состоящий из трех концентрических частей, из которых средняя разделена на четыре отдела крестом. В каждом отделе буква. Эти буквы – УУЛУ, что может означать:
Этим солнцем освещены верхняя часть туловища ученого и голова его с белым тюрбаном. Свет заливает также и стол, на котором мы видим раскрытую книгу, покатую доску для писания, бумаги, подобие глобуса с дугою меридиана, представленного в ракурсе. За ученым виднеется череп на уровне его головы. На полках – связки бумаг и книг, едва различаемых в темноте. Портьера окна отдернута.
25
