Что Рембрандт сам или через Менассе бен Израиля проникся символикой тогдашнего времени, выступает с особенной рельефностью из характера его светотени. Такой элемент и придал ей ту магичность, которая ей свойственна во всех выражениях. Свет у него всегда выливается из глубокой тьмы из метафизической глубины, а не проливается с небесных высот. Это основная черта рембрандтовского творчества: самозарождение света в людях, в природе, во всей natura naturata[77] нас окружающего мира. В главе о «черной манере» гравирования я уже касался этого вопроса применительно к Рембрандту. Но это-то и есть принцип тогдашней символики и аллегорики. На одном из редких листов рассматриваемого собрания XVIII века мы находим в сжатом схематическом рисунке всю эту философию Рембрандта. Круг разделен на две половины – черную и белую, причём от черной, из самого центра круга, три солнечных языка поднимаются вверх, в пределах белой половины. По периферии светлой части идет надпись, гласящая: «Из мрака вызван свет». Всё это изображение Рембрандт мог бы по праву использовать, как штамп для своих картин и офортов. При этом ещё одна важная черточка. В картинах Рембрандта свет всегда желтого цвета. Солнце видится художнику в расплавленном и разливающемся по миру золотом потоке. Всё в золоте, всё в желтизне, всё в отблесках солнца, мелькающих в глубокой тени. Какая-нибудь едва различная для глаза темная картина, но в центре её целый маленький бассейн расплавленного золота, желтеющего в говорящих светотенях. Но у Розенкрейцеров свет дан повсюду в золотом великолепии солнечного блеска и сияния. На принадлежащих мне старых листах, очень искусно раскрашенных, я любуюсь этим золотисто-желтым светом, вдаваясь невольно и очарованно в неугасшие и по сей день габимные схемы, критическому разъяснению которых в области искусства, в сущности, посвящена моя книга. Но и может ли быть свет иным, если он исходит от солнца? Теоретически говоря, он бел, как смешение спектральных цветов. Но в жизни солнечный свет золотист. Свет и тень в творчестве Рембрандта – это Ормузд и Ариман в новом историческом облачении, в их вечной схватке друг с другом, в диалектических контрастах, преломляющихся и в социальной среде. Но неогиперборейский дуализм, изменив своей изначальной монистичности, всё же хранит в себе уверенность в том, что белый бог победит когда-нибудь. У других художников игра светотени имеет чисто внешнее значение. Она блещет поверхностно астральными эрректами, даже у таких художников, как Рюисдаль и Гойен, как Клод Лоррен, как Тернер, как Монэ в XIX веке. Свет здесь материален, какое бы волнующее эстетическое впечатление он ни производил. У Рембрандта же свет магичен, мистичен, почти метафизичен, в полном согласии с представлениями эпохи. Художник, конечно, часто имел дело со всеми знаками и концентрическими кругами масонов. В изображении Фауста с таким кругом Рембрандт проговорился.
26 июля 1924 года
На многих листах мы имеем изображение розы с крестом. В середине розы имеется сердцевидное пространство, в котором помещен крест. Всё же вместе объемлется розою, из-под которой в пяти местах выглядывают кончики зеленых листьев – выглядывают звездоподобно, именно в тоне пятиконечной масонской звезды. Под изображением имеется надпись: Judice[78]. На другом листе мы встречаем то же символическое изображение, розенкрейцеровский лозунг и вокруг него следующие латинские слова: «Mea victori caincrucerosea»[79] – моя победа: крест в розе. В ту не принадлежащую мне редкую книгу тайных знаков вплетено руководство, содержащее в основных чертах основное учение Розенкрейцеров, и заглавный лист этого руководства украшен большим желтым крестом, в верхней части которого помещена роза, а в центре Христос-Эммануил. В этом живописном наброске обращают на себя внимание некоторые детали. Христос помещен в светлом овальном круге, из которого исходят лучи. Ноги Христа выходят за пределы овала, а голова его украшена самостоятельным нимбом. От верхней части овала поднимается стебель розы, снабженный тройным листком. Повсюду, в самых разнообразных сочетаниях, с крестом и без креста, в этой теологической символике выступает растительный элемент, как первоначальный принцип бытия. Это очень замечательная черта в религиозно-моралистическом творчестве, имеющем обыкновенно, даже в трудах гениальнейших отцов церкви, несколько сухой аскетический характер. Биологических элементов мы не встречаем тут почти никогда. Но в рассматриваемой теологии Розенкрейцеров элемент этот выдвинут на первый план, и это придает её символике нежный, жизненный, теплый, пластический оттенок. Самое уподобление Христа розе, или слияние с нею, в высшей степени характеристично для христианской мысли и чувства, которые в этом пункте необыкновенно сближаются с буддийским мироощущением. Но в буддизме вместо розы дан Лотос, цветок жарких южных вод.
