Рембрандт полностью

Проходя мимо двух малозначительных портретов в Шверине и во Флорентийской галерее Питти, остановлюсь более подробно на портрете старика из венской частной галлереи. Под портретом у Рембрандта подпись: «Молящийся старик». Я подозреваю здесь некоторую неточность. Хотя старик и без шапки, но маска его лица выражает большое напряжение мысли, не чуждое семитического духа. Лицо не иудейское, напротив того, даже с оттенком чего-то зверино-варварского, что читается особенно явственно в диких волосах, встающих над низким лбом. Но я беру только жест благословляющих рук – жест типично иудейский, к какому прибегают евреи, произносящие бенедикцию над вином или свечами. Мы знаем этот жест у итальянской мадонны, но там он существенно иной – пассивно безвольный, богобоязненно внимательный, умилительно-упоенный. Здесь же у Рембрандта руки соединены между собою не плоскостями ладоней, а концами согнутых пальцев, чтобы дать место между двумя кистями чему-то благословляемому. При этом руки и пальцы повинуются мысли в такой же мере, как они повиновались бы ей у хирурга или в лаборатории. Жест осмыслен, разумен, апперцептивно трепетен и гармонирует с выражением лица. Лицо это как бы собралось вместе в том же акте благословения. Этого, однако, жеста было бы достаточно, чтобы сделать гипотезу об еврейском происхождении Рембрандта, так как никакому христианскому художнику не сродни и неизвестен такой специфический тип ритуальной манипуляции. В подкрепление этой мысли я сошлюсь ещё на два портрета – один женский 1654 года и другой мужской 1663 года.

Портрет женщины выставлен в Гаагской галерее. Тут уже нет никакого сомнения в том, что перед нами еврейка, благословляющая в пятницу вечером торжественно горящие на столе свечи. Свечей в картине мы не видим, но руки опять-таки собраны так же, как и на только что рассмотренном портрете. Между ними образовалось пространство, в котором что-то стоит или может стоять. Это не благочестивая христианская монашка, в белом платке, перекинутом через шею, а именно иудеянка, справляющая наступление субботы. Трепетные пальцы повисли в воздухе, но под ними начинается ликование грядущей невесты. Под другим портретом Розенберг пишет: «Гомер». В коллекции Рембрандта был бюст Гомера, но это всё-таки не Гомер. Гомер был бы изображен слепым. Тут же перед нами открытые и не потухшие глаза, с темными влажными пятнышками мыслящей жизни. Кажется, что на этого старика наброшен талес, хотя масляная раскраска дает широкие белесоватые пространства, где трудно распознать состав материи. Но старик зажал что-то левою рукой, правую же руку он простер высоко над левой в благословляющем жесте. Можно допустить, что он благословляет бокал с вином или длинный флакон. Семитичность фигуры, жеста и выражения неоспорима.

Так, дешифрируя содержание отдельных рембрандтовских картин и портретов, мы постоянно сталкиваемся с темами еврейского быта и еврейского ритуала, порою прикрытыми в духе тогдашнего эзотеризма. Если бы художник давал своим вещам подлинные наименования, не костюмируя их в угоду господствующим понятиям, или не по габимным соображениям, то мы имели бы постоянную галерею чисто еврейских сюжетов, на которую не оказалось бы спроса в среде амстердамских покупателей. Будучи великим художником, Рембрандт не отказывал себе однако в компромиссных сделках не только со средою, но и с совестью, чтобы торговля произведениями искусства не остановилась. Но общество амстердамское, вознеся художника очень высоко с самого начала, сразу же и быстро стало относиться к нему недоверчиво. Что-то скрывалось, что-то чуждое маскировалось, и это невольно чувствовалось кругом.

1 августа 1924 года

Портреты, подлежащие ближайшему нашему рассмотрению, подразделяются на две категории: под одними репродукциями имеется подпись: «Евреи», а под другими: «Раввины». Портреты эти по существу своему не отличаются от уже изученных нами. Но мы всё же должны обозреть эту группу, во имя одной из основных идей нашего исследования. Классификаторы рембрандтовских картин руководствовались тут, по всем вероятиям, уже слишком бросавшимся в глаза сходством изображенных людей с евреями. Вопрос же о том, насколько сам Рембрандт евреизировал вообще человеческие типы и ускользал очевидно от этих художественных критиков, не применявших в нему слишком глубокого идейного анализа. Присмотримся же ближе к этим портретам.