Обратимся к нагим женским телам в рисуночных эскизах этого мастера. Вот перед нами голая женщина, набросанная углем, из лейденского кабинета. Запрокинутая голова достаточно хороша в своём выражении. Женщина полуспит в томном забытьи. Груди широкие и слишком мощные, точно надутые воздухом пузыри, прилипшие к телу. Эту деталь Рембрандт, по-видимому, очень ценил. Живот велик, как это обычно бывает у Рембрандта. Так же, как это тело обычно для Рембрандта, коротки и уродливы ноги. Одна ещё приподнята в колене и дает зрителю впечатление легкой пластичности. Но другая нога, вытянутая во всю длину, в грязной какой-то реальности, со всеми подчеркнутыми дефектами, смотрит во внутрь. На эскизе мы замечаем три руки. Один дубликат правой руки заложен за голову, а другой – вытянут вниз и опирается о пол. Таков рисунок Рембрандта. Ни единого блика поэзии. Всё тяжко реалистично и прозаично. Какая безотрадность должна царить в душе художника, углубляющегося в такие сюжеты. Но рисунок сделан именно со служебными целями, для самого себя, как мы об этом говорили выше. Это интимное графическое письмо – и больше ничего. Не менее служебный характер имеет и эскиз купальщицы, хранящийся в Британском музее. Туловище представляет какой-то четвероугольный мешок, с кишкообразными приростами ног. Хороши лицо и плечи, но руки сами по себе ужасны. Анатомия их неправдоподобна. В «Лувре» мы находим эскиз стоящей голой женщины, с поднятой правой рукой. Она дана в три четверти, спиной к зрителю, с контурами свешивающейся груди и выпятившегося живота; ноги опять короткие. Спина мертвая. Все тело в целом, квадратнопротяженное, кажется насмешкою над пластикой и грацией. Рембрандт, по-видимому, не выбирал и не искал моделей для женского тела, удовлетворяясь тем уродством, какое он имел в своём распоряжении. Если бы все голландки были таковы, то пришлось бы просто бежать из страны каналов и плотин. Но по Метсю-Тер-Борху, Яну Стэну и Вермеру (Ван дер Мееру. – Прим. ред!) Дельфтскому мы знаем немало подлинных образчиков голландской красоты, и потому обилие уродливых женских тел у Рембрандта мы должны отнести к невзыскательному в этом отношении вкусу самого художника. На своей, интеллектуальной высоте он любил честерский сыр телесного безобразия.
Ещё несколько рисунков сидящих голых женщин: два из них находятся в Британскому музее, а третий в Амстердамском кабинете. Одна дана почти en face. Левая рука свесилась к ноге, и глаза женщины направлены туда же. Если не разгадывать содержания этого рисунка, мы имеем опять перед собою невзрачное голое тело во всём его реальном безобразии, сгорбленное и напряженное, в отвратительной сидячей позе, с передними частями, показываемыми зрителю с безжалостной откровенностью. Груди висят, как мошны. На этот раз не утешает и лицо с плоским носом и широкими губами, как у мулатки. Ступни ног производят впечатление плоских досок, без признака, без намека на подъем. Несколько лучше поза женщины в другом бистровом рисунке, хранящемся там же. Разгадать смысл представленных Рембрандтом аксессуаров трудно, как это почти всегда бывает не только с его рисунками и офортами, но даже и с его картинами масляною краскою, где дешифрирование какого-нибудь предмета становится иногда для критика решением настоящей загадки. Такая неясность, если только она не преднамеренная, если она не облечена в туман лирической тайны, составляет несомненный недостаток в живописном искусстве, от которого свободны мастера как Рубенс, Гальс и французская школа всех веков. Всё должно быть определенно. Искусство в шарадах не нуждается. Что касается тела изображенной женщины, то бистровая кисть смягчила его контуры, лишь кое-где тронутые пером. Женщина Амстердамского кабинета исполнена сангвиной. Сидит оранжевая обезьяна в не совсем понятной позе, со свободно распахнутыми ногами. И руки, и ноги – в ввернутом во внутрь состоянии. Если от этой тошнотворной женщины мы обратимся к рисунку, тоже бистром, стоящей девушки в Британском музее, то впечатление наше слегка сгладится созерцанием тела довольно удовлетворительного в его стройности, с легким уклоном в античность. Свойственная Рембрандту протокольность всё-таки обнаруживается в интимной трактовке нижней части туловища. Естественная талия имеется, груди довольно приличны. Лицо передано мастерски.
Таков интимный Рембрандт в тиши своего кабинета, в мутных грезах своей фантазии, насколько она касалась женских тел. В телах универсального значения Рембрандт – на мировом пути. Но в представленных «актах» он больше печалит, чем восхищает работою в области, ему совершенно чуждою.
17 августа 1924 года
<p>«Анатомия»</p>
